Первый снег

То, что жена гуляет, Серёжа Касьянов подспудно догадывался давно.

Чувство тревоги томило его, до глубины тяготило, снедало.

Он всячески выгораживал образ Натахи в своём уме, боролся за неё до последнего, не верил.

Но, как говорится, всё тайное становится явным.


Придя как-то в пятницу вечером, он застукал её в курятнике с Колькой Горбунцовым — местным бездельником, но красавцем.

Зайдя во двор, Серёжа отчего-то не пошёл сразу в хату, а по какому-то невероятному наитию, как зомбированный, направился к сараям и открыл дверь в курятник.

Зачем он это сделал, что ему там было нужно, что побудило? — объяснить он никогда бы не смог.


Солнце уже закатывалось, и основная масса кур беспокойно усаживалась на насест. Натаха же с Колькой, сцепившись как собаки, совокуплялись тут же, стоя, в бешеном ритме, нехорошо фыркая и отдуваясь.

Запах чего-то запретного, пошлого, животной страсти витал в сарае, перебивая запах куриного помёта.

Они стояли за изгородью, где раньше жил кабанчик.

В полутьме Серёжа заметил блаженный оскал Кольки и колышущиеся в разные стороны волосы Натахи.

Ни одна черта не дрогнула на смуглом лице Серёжи, ни одна жилка не встрепенулась на висках.

Он спокойно, бесшумно затворил дверь курятника и, деловито зайдя за сарай, положил пятерню на дубовую колоду, взял топор и отрубил себе два пальца.

От острой боли глаза наполнились слезами, слёзы брызнули на щёки.

Не издав ни единого звука, он только глубоко втянул воздух. Две посиневшие фаланги остались лежать на колоде. Кровь пошла не сразу.

Серёжа по-хозяйски, неторопливо вбил топор в колоду, снял пиджак, вывернул его наизнанку и наглухо замотал им руку по локоть.

Всё это он делал спокойно, рассудительно и, даже казалось, привычно.


Потом он направился под навес к клеткам с кроликами. Присев там на хозяйственное ведро и засунув обмотанную руку подмышку, начал чего-то ждать и тонко, едва-едва, постанывать.

Потревоженные кролики метались по клеткам, думая, что Серёжа пришёл их кормить.

Они с любопытством вглядывались в сидящего человека и недоумевали.

На месте, где раньше были пальцы, под слоем пиджака выкручивала тягучая, леденящая боль. Тело неистово требовало возвратить часть себя.

Хотелось курить, но извлечь папиросы из кармана брюк было не так-то просто. Здоровая рука практически не слушалась. Кое-как дрожащими пальцами он достал пачку «Севера», выбил в рот папиросу и замер.

Во дворе послышались голоса и смех. Потом, кажется, цокнула щеколда на калитке. Настала зловещая тишина.

Ещё через несколько минут появилась Натаха: она направлялась в уборную. Увидев сидящего возле крольчатника мужа, побледнела. Остановилась.

— Серёжа, ты?! Чего ты тут?

— Спички подними, вон на земле лежат. Дай прикурить. Мне пальцы отрубило, — коротко сказал он.

***

Серёжа сидел на больничном.

Левая рука по запястье была прочно перемотана бинтом, торчал только большой палец. Он всё время как бы показывал: мол, всё хорошо, всё классно.

Жене была сообщена следующая версия: мол, пошёл подрубить дров, захотелось размяться.

Версия, конечно, так себе.

Натаха была в замешательстве и не верила, она внутренне сопоставляла приход Кольки и это событие, её это страшно пугало.

В последующие дни она даже вела себя помягче, чем обычно. Всячески угождала.

Это поведение, конечно, можно было бы объяснить естественной заботой о травмированном муже, но Серёжа тонко улавливал с её стороны ещё и какое-то унизительное раболепство.

Спали они теперь порознь: Серёжа уверял, что у него ночами очень тянет руку и он не хотел бы её будить.


Однажды вечером Натаха на кухне мыла голову и была по пояс обнажена.

Её груди раскачивались над стоящим на табурете тазиком с водой в такт движениям тела.

Серёжа, подойдя сзади и задрав полуспущенную рубаху, овладел ею горячо и быстро. Это напомнило ему сцену в курятнике, и он, откинув забинтованную руку, проделал всё то же, но с меньшим азартом и воодушевлением, чем Колька. Это событие потом угнетало его несколько дней.


«Что же делать?» — думал Серёжа, куря по ночам на крыльце.

«Как всё это разрешить?

Может, развестись?

Но что ей при этом сказать: „Ты трахалась с Колькой, я знаю, видел, но сразу не сказал? Молчал?“

Струсил?

А отрубленные пальцы?!»

Как-то глупо всё это выглядит. Не по-мужски.


Приходила Натахина мать. Она расспрашивала про руку, сочувствовала и при этом очень странно и подозрительно вглядывалась в серёжины глаза, как будто что-то пытаясь выведать.


От такого тяжёлого положения Серёжа даже однажды ночью всплакнул, но беззвучно.


«Колька!..

Может, убить его?!»

Он явственно представлял, как расправляется с соперником тем же топором, подловив подлеца на его же огороде.

Но кровавая сцена опять сменялась сценой совокупления в курятнике, и от этих мыслей начинал возникать в горле тот самый приторный запах помёта, смешанный с запахом пота и вожделения.

«Нет, так жить нельзя!»

***

Ситуация разрешилась поздней осенью, неожиданно и просто, что примечательно — в первый снег.

Серёжа, к тому времени уже работающий, придя после смены домой, увидел Натаху с её матерью, сидящих за столом.

У обеих были каменные лица.

— С первым снегом! — бодро провозгласил Серёжа, закрывая за собой дверь.

— Серёжа, — гробовым тоном начала Натаха, — я буду с тобой разводиться. Ты, этот... изменщик. Вот!

Серёжа, недоумённо осклабившись, замер посреди комнаты.

— И не бреши, что не изменял, — сурово предупредила мамаша. — Люди просто так говорить не будут.

— С кем изменял? — расплылся Серёжа в чарующей, невинной улыбке.

— Знамо с кем — с Олюшкой, телефонисткой.

— С Олюшкой?! Ну дела... А она-то тут при чём? Я просто с отцом её рыбачу. Он меня ещё мальцом на рыбалку брал. При чём тут она?

— Знамо-знамо, — продолжила тёща. — Люди брехать не будут.

Серёжа вдруг просиял и воскликнул:

— И правда — изменял! С Олюшкой — да. В курятнике изменял. Точно! Люблю я её. Поняли. Люб-лю!

Тёща облегчённо выдохнула, а Натаха заплакала.

***

К весне Серёжа Касьянов женился на Олюшке.

Свадьба была скромной, в заводской столовой. Были только свои.

Со стороны невесты был приглашён Колька Горбунцов, дальний родственник, но он почему-то не пришёл, хотя выпить был не дурак.

Олюшка была тихой, худощавой девушкой.

Серёжу она ласково называла: «мой беспалый».

Очень уж она его любила.