Любовь начало всех начал

Не звёзд холодных колкая оправа
Влечёт миры по выпуклой дуге, —
Но тайная, живая, вещья слава,
Что дышит в каждом малом лепестке.
Она — не звук, не пламя, не глагол,
Не свет, что льётся с росписей собора, —
Она — тот корень, что ушёл в прокол
Вселенской тьмы, где нет ни дна, ни взора.
Она дрожит в опорах пирамид,
В изломе рек, в паденье метеорита,
В том крике, что рождает алфавит,
Когда душа до хрипа недопитa.

Она — паук, что ткёт из тишины
Огромный шёлк для будущих созвездий;
Она — порог неведомой страны,
Где стынут слёзы, обращаясь в жезды.
Её дыхание — в чернилах тушь,
Её молчанье — в трещинах фарфора.
Она ведёт сквозь яростную глушь,
Где даже смерть сдаётся без укора.
Всё, что мы строим — крепость иль капкан,
Всё, что мы рушим — в ярости иль в скуке, —
Лишь отзвук, лишь дрожащий океан
Её непостижимой, вечной муки.

Она вплетает в волосы грозу,
В ладонь — разряд, в уста — запретный отдых;
Она бросает путнику внизу
Обрывки карт на выцветших поворотах.
И нет такого камня под ногой,
Чтоб не хранил её крупинки света;
И нет такой молитвы дождевой,
Что не была бы ею же согрета.
Она — в излёте птицы над водой,
В том миге, где сливаются пустыни,
В улыбке, что зовётся «золотой»,
И в горечи забытой святыни.

Когда мы говорим «я разлюбил», —
Мы лишь меняем вывески на храме.
Сырая глина сохнет между жил,
Но пламя всё равно живёт под нами.
Она не ждёт, не молит, не зовёт,
Она — как соль в расколотом бокале:
Чем глубже рана, тем ясней полёт,
Чем выше взлёт, тем крепче сжаты шпалы.
Она — чертёж невидимых осин,
Где каждый лист — прочитанная повесть,
Она — тот хрип, что вырвал крест у спин,
И та же мощь, что пробивает совесть.

В ней корень зла и золото добра,
В ней — замысел и хаос исполнений.
Она, как нож, острее, чем сера,
И, как вода, не знает изменений.
Она — в броске, в молчанье, в крике «стой!»,
В решимости, что движет материками;
Она — в тени, упавшей под крестцом,
И в свете, что не создан дураками.
Мы все — её неконченный абзац,
Её случайный, но бесценный почерк;
Она — начальный и последний плац,
Где вечность мерит время в междометьях.

И если рухнут арки и мосты,
И если лопнет небо, как вериги, —
В последний миг немыслимой пустоты
Останутся лишь эти две вериги:
Твоя ладонь, что помнит жар другой,
И мой зрачок, что тонет в этом свете.
Всё остальное — вымысел пустой,
Всё остальное — ветер против ветра.
Но в этом ветре, в этом крике «жить»
Есть частота, что не подвластна тлену.
И мы не в силах это изменить,
И мы не в силах выйти из-под плена.

Она — как древо, чей не виден ствол,
Но чьи корни пронзают ядро мира.
Она — как слово, что не перевёл
Ни один царь, ни мулла, ни кумир.
Она в крови, в разрыве, в тишине,
В том, что зовём «ничтожным» и «великим».
Она — в зерне, и в страшном сне, и в дне,
И в том, что мы не видим, но чуть слышим.
И каждый миг — её неполный след,
Каждая смерть — её кривое зеркало.
Но нету сил, чтоб погасить рассвет,
Где всё, что есть, — лишь ею измерялось.

И ты, и я, и этот дивный стих,
И дрожь руки, и зарево заката, —
Всё дышит тем, что всех усталых тих
Вздымает ввысь, где нет уже возврата.
То не порок, не доблесть, не тоска,
Не милостыня, не оружье мести, —
Та сила, что бездонна и легка,
Зовётся просто, без лишнего созвестья.
Она не ждёт признаний и корон,
Она не терпит лжи и позолоты.
Она есть всё. И лишь она — закон,
Который пишем мы, как наши ноты.
Она — в разлуке, в шепоте, в огне,
В том, что зовём мы «жизнью» без названья.
И снова, и опять, и снова мне
Приходит звук — как первое дыханье.

Не бойся же, что рушатся миры,
Что гаснут звёзды, как пустые свечи, —
Всё это лишь её больные сны,
Её недопетые, грустные речи.
Но есть момент, где сжаты все века
В одну минуту, полную ответа:
Когда душа, как в коконе шелка,
Сплетает нить из нежности и света.
И в этом узле, где тайна заперта,
Где каждый вздох — как клятва на клинке, —
Она стоит, бессмертна и чиста,
С зажжённою звездою в кулаке.
И снова мы идём — сквозь дробь веков,
Сквозь треск костров и шёпот манускриптов,
Чтоб повторять из тысяч языков
Одно лишь слово, неподвластное скриптам.

Оно растёт, как медь из рудных жил,
Как лёд весной, как полымя из тени.
Оно — тот компас, что мы не носили,
Но без которого мы спим в ступени.
И в день, когда последний сгинет мир,
И ветер сдует пыль с последней карты, —
Останется лишь этот вечный пунктир,
Лишь это имя, чистое, как варта.
Его не выжечь, не стереть, не сжечь,
Не закопать в раскалённом пепле.
Оно звучит — и прерывает речь,
И делает нас более чем слепы.
Мы прозреваем в этом слепящем огне,
Мы умираем, чтобы вновь родиться,
И лишь тогда, на самом дне, на дне,
Мы понимаем: нечем замениться.

И этой правды нет иной цены,
Нет выше дара, нет иной потери.
Все наши клятвы — лишь её ветви,
Все наши звёзды — лишь её потери.
Она — начало, суть и рубеж,
Она — вопрос и самый твёрдый вывод.
И если ты сейчас её не ждёшь, —
То ты уже её, увы, забывший.
Но я скажу, хоть годы тяжелы,
И хоть усталость пудовой гирей:
Нет в мире силы, кроме этой мглы,
Что превращает пыль в живые миры.
В ней — мать и сын, и воин, и поэт,
И тот, кто не имеет даже тени.
И нет молчанья, где бы её нет,
И нету дня, где б не было ступени.
Всё движется — вперёд или назад,
Вкривь, вкось, но всё по этой магистрали.
И каждый атом, каждый малый спад —
Лишь отзвук той, что мы не разгадали.

Но это счастье — вечно не узнать,
Брести сквозь мрак, где свет лишь обещанье.
И знать: чем глубже будешь ты страдать,
Тем ближе ты к её очарованью.
Не бойся падать — падая, расти,
Не бойся плакать — слёзы — это росы.
Она даёт нам крылья, чтоб нести
Сквозь времени жестокие вопросы.
И в каждом вздохе, в каждом «отзовись»
Её — не имя, но её — всё та же.
И наша жизнь — лишь отражённый визг
Её огромной, ласковой поклажи.
Мы — дети, вечно ищущие грудь,
Мы — странники, бредущие в тумане.
Но стоит лишь на миг передохнуть —
И ты уже в её живом кармане.

Там нет часов, там нет ни зла, ни благ,
Там только пульс, что ровнее, чем вечность.
И это — суть. И это — вечный знак.
И это — то, что держит нашу встречность.
Дерзай же, падай, плачь и воскресай,
Вращай миры, как медные монеты.
Но помни: в каждой капле — этот рай,
В каждой пылинке — эти же ответы.
И замыкая круг земных тревог,
Где всё уже предписано и спето,
Я повторю, как самый первый бог:
Всё движется — от света и до света.
И нет иной основы, иной стать,
Ни высоты, ни пропасти, ни крови.
И мы не можем это не познать,
Пока мы есть — внутри её, в любовь.