Пока я жив. Глава 14. Павел

Утром я проснулся с ощущением, будто вчерашний день мне приснился.

Но бровь, заклеенная пластырем, сразу напомнила: нет, не приснилось. И синяк на скуле тоже. И тяжесть внутри, которая не проходила ни после сна, ни после холодной воды.

Я лежал, глядя в потолок, и думал о вчерашнем. О том, как мы шли с мамой домой. О том, как она молчала. Как потом отец назвал меня полным именем. Как мама говорила, что я не думал о последствиях. Как отец обозвал меня щенком и сказал, что я должен научиться останавливаться.

Обида всё ещё сидела внутри. Но уже не такая острая. К ней примешивалось что-то другое — усталость, раздражение, нежелание идти в школу. Но идти было надо. Я не из тех, кто прячется.

Я встал, умылся, почистил зубы. Долго смотрел на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами тени. Бровь заклеена аккуратно — мама ещё вчера обработала и заклеила. Она всегда так: сначала отругает, потом позаботится. Но разговаривать со мной не стала. До сих пор не разговаривала.

Оделся в школьный костюм. Тёмно-синий, отглаженный. На лацкане  комсомольский значок. Всё как положено. Приличный ученик. Только вот лицо у этого ученика было такое, будто он вчера побывал в уличной потасовке. Что, собственно, и было правдой.

Завтракал я в одиночестве. Мама уже ушла на работу, отец тоже. На столе стояла тарелка с кашей, накрытая полотенцем, и записка: «Не ковыряй бровь. После школы сразу домой. Мама». И всё. Даже без подписи.

Я поел. Вкуса не почувствовал. Просто жевал, потому что надо.

Вышел из дома. Утро было серым, ветреным. С деревьев срывало последние листья. Я шёл, засунув руки в карманы, и старался ни о чём не думать. Но мысли сами возвращались к вчерашнему.

Когда я вошёл в школу, то сразу почувствовал на себе взгляды. Пацаны из младших классов шарахались, старшие — наоборот, смотрели с интересом. Девчонки перешёптывались. Кто-то даже поздоровался со мной, хотя раньше в упор не замечал. Я кивал в ответ, но не вступал в разговоры.

В коридоре у нашего класса стоял Серёга Невзоров. Мы не были близкими друзьями, но общались неплохо. Иногда играли в одной команде на физре, иногда перекидывались парой фраз. Серёга был из тех, кто не лез в чужие дела, но и не оставался в стороне, если что-то происходило. Вчера он ворвался к директору вместе с девчонками — подтвердил, что Шулепов сам виноват.

— Здорово, Чупахин, — кивнул он, когда я подошёл.

— Здорово.

— Ну, как ты? — он глянул на мою бровь. — Вид боевой.

— Жить буду.

— Это правильно. — Он помялся. — Слышь, я вчера к директору зашёл, ну, ты видел. Так что, если что, я на твоей стороне.

— Спасибо, Серёг.

— Да не за что. Просто надоело смотреть, как Шулепов быкует. — Он понизил голос. — Ты это, Пашок... поосторожнее с ним. Он теперь на тебя зуб имеет.

— Знаю.

— И ещё, — Серёга огляделся, — за Крыловым присмотри. Шулепов с него не слезет. А Крылов сам не отобьётся.

Я кивнул.

— Присмотрю.

— Ну, давай. Если что — свистни.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл в класс. Я немного постоял, глядя ему вслед. Серёга — нормальный пацан. Не то чтобы мы были кореша, но с ним можно иметь дело.

В классе было шумно. Все уже знали о драке. Ну пацаны сами всё видели. А девчонки... Ну девчонки есть девчонки. Все знают, что они любят смотреть драки ещё больше пацанов. Когда мы дрались, двери раздевалки были открыты.

Таня Баева, Оля Комова, Серёга — они вчера ворвались к директору, подтвердили, что Шулепов сам виноват. Я был им благодарен, но не показывал виду. Подошёл к своей парте, сел, достал учебники.

Крылов уже сидел за соседней. Он поднял на меня глаза, и в них читалась смесь благодарности и тревоги.

— Привет, — тихо сказал он.

— Привет.

— Ты как?

— Нормально.

Он помялся.

— Спасибо тебе. За вчерашнее.

— Не за что.

— Я серьёзно. Ты не должен был...

— Должен был, — жёстко перебил я. — И не жалею.

Крылов кивнул и отвернулся. Я видел, что ему неловко. Но мне не хотелось обсуждать это. Особенно перед первым уроком.

Прозвенел звонок. Вошла Татьяна Алексеевна, наша математичка. Она окинула класс взглядом, задержалась на мне. Я видел: она что-то знает. Наверняка уже доложили. Но ничего не сказала, только чуть поджала губы.

— Садитесь. Начнём.

Урок начался. Татьяна Алексеевна писала на доске, мы записывали. Я старался сосредоточиться, но мысли то и дело уходили в сторону. Бровь чесалась под пластырем, но я терпел.

Минут через двадцать она вызвала меня.

— Чупахин, к доске.

Я поднялся. По классу пробежал лёгкий шумок. Кто-то хмыкнул, кто-то зашептался. Я прошёл к доске, взял мел.

— Вычислите площадь криволинейной трапеции, ограниченной графиком функции y = x;, осью абсцисс и прямыми x = 1 и x = 3.

Я повернулся, записал условие. Потом начал решение. Формула Ньютона-Лейбница. Всё, как учили. Первообразная, подстановка пределов.

Я писал быстро, но аккуратно. Мел крошился, падал на пол. В классе стояла тишина. Только скрип мела и дыхание одноклассников.

Я закончил, отступил от доски, повернулся к классу.

Татьяна Алексеевна подошла, пробежала глазами по записи.

— Верно, — сказала она. — Пять. Садись.

Я кивнул, положил мел и пошёл на место. Сел, открыл тетрадь. И тут Крылов наклонился ко мне и шепнул:

— Эту задачу можно было решить по-другому.

Я чуть повернул голову.

— Как?

— Через геометрический смысл. Без интеграла.

Я недоверчиво прищурился.

— Без интеграла? Это же площадь под параболой.

— Да. Но если разбить на элементы... Я на перемене покажу.

Я кивнул. Интересно. Олег вообще умел удивлять. Его мозг работал не как у всех. Там, где я шёл по прямой, он находил три обходных пути.

Прозвенел звонок. Мы вышли в коридор. Олег тут же развернул тетрадь.

— Смотри. Вот у нас функция y = x^2; от 1 до 3. Если мы возьмём не интеграл, а применим формулу для суммы квадратов?

— В смысле?

Он начал объяснять. Быстро, увлечённо, рисуя пальцем в воздухе. Суть заключалась в том, что если разбить отрезок на n равных частей, то сумма площадей прямоугольников будет приближаться к истинной площади. И если взять предел при n, стремящемся к бесконечности, то получится тот же результат, что и через интеграл. Это была, по сути, демонстрация метода исчерпывания, но без формального интегрирования. Он показал, как вычислять сумму квадратов через известную формулу, и подставил значения.

Я слушал, задавал вопросы. Олег отвечал, всё больше увлекаясь. Я реально заинтересовался. Такой подход позволял глубже понять, откуда берётся формула Ньютона-Лейбница.

— А если взять не равномерное разбиение? — спросил я.

— Тогда сложнее. Но можно. Главное — предельный переход. Интеграл, по сути, это и есть предел таких сумм.

— Понятно. И этот способ не противоречит?

— Нет. Просто он более... как бы... конструктивный. Видно, что площадь складывается из маленьких кусочков. А Ньютон-Лейбниц — это уже готовая формула. Быстрая, но не наглядная.

Я кивнул. Мне понравилось. Захотелось разобраться ещё глубже.

— А можно этим способом решить любую задачу на площадь?

— Не любую. Если функция сложная, то суммы считать трудно. Но для x; — запросто. Потому что формула суммы квадратов известна.

— Понятно.

Мы стояли у окна, разговаривали. Я не замечал, что вокруг нас уже собираются зеваки. Таня и Оля подошли, прислушались. Серёга что-то комментировал. Но я был погружён в разговор с Олегом.

И тут я почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Обернулся.

Шулепов.

Он стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня. Лицо у него было помятое, под глазом синяк, губа разбита. Но взгляд — наглый, вызывающий. Рядом, как всегда, Малышев и Гусятников. Они ухмылялись, но в глазах у них читалась опаска.

— Слышь, Чупахин, — негромко произнёс Шулепов. — После уроков. За гаражами. Разберёмся один на один.

Я смерил его взглядом.

— Ты что, вчера не наелся? — спросил я спокойно. — Тебе мало?

Он скривился.

— Вчера ты просто подловил. Сегодня будет по-другому.

Я усмехнулся.

— Если хочешь, повторю. Только учти: я останавливаться не буду. Фингал под глазом или свёрнутую челюсть — это я тебе обеспечу. Хочешь драться – подерёмся еще раз.

Вокруг нас образовался круг. Кто-то тихо ахнул, кто-то заржал. Шулепов побагровел.

— Посмотрим ещё, кто кого.

— Посмотрим, — согласился я. — Только потом не беги мамочке жаловаться, как вчера.

Он хотел что-то ответить, но прозвенел звонок на следующий урок. Народ зашевелился. Шулепов бросил на меня злобный взгляд и ушёл, а его прихвостни потянулись следом.

Я повернулся к Олегу.

— Ты это... не ходи после уроков один. Домой со мной или с Серёгой.

Олег снял очки, протёр их.

— Я не боюсь.

— Я не про страх. Я про глупость. Не лезь.

Он кивнул, хотя по глазам было видно: он всё равно считает, что я лезу больше, чем надо.

Последним уроком была литература.

Нина Сергеевна, наша классная руководительница, вошла в класс с пачкой тетрадей. Она была женщина строгая, с острым языком, но при этом справедливая. Её боялись, но и уважали. Я всегда чувствовал её внимание к себе — не только как к ученику, но как к человеку. С тех пор как она стала нашей классной, она словно взяла нас под своё крыло, хотя виду не подавала.

— Сегодня разбираем ваши сочинения  по творчеству Максима Горького, — объявила она, положив тетради на стол. —  Я их проверила, вижу, что многие читали, потому что написали в общем-то неплохо. На экзамене темы по Горькому бывают регулярно, поэтому те, кто не удосужился ознакомиться с его творчеством – у вас есть еще время.

Класс притих. Нина Сергеевна открыла одну тетрадь, подняла брови.

— Итак, начнём с самого интересного. Мне оно понравилось больше всех. Шулепов, ваше сочинение по теме «Образ Ниловны в романе Максима Горького «Мать». Позвольте, я зачитаю несколько отрывков.

Она поднесла тетрадь к глазам.

— «Павел Власов был настоящим ривалюцыонером. Его мать Ниловна сначала была тёмной и забитой женщиной, но потом она тоже стала ривалюцыонеркой. Ей было страшно, но она несла листовки и не знала, что её ждёт впереди. Потому что она была матерью и не могла бросить сына в биде».

Нина Сергеевна остановилась, сняла очки.

— «Ривалюцыонером», — повторила она с расстановкой. — «В биде». Ну что, Шулепов, вы сами поняли, что написали? Или вам кто-то помогал? Судя по количеству ошибок, помогали вы себе сами, но, видимо, не очень старались.

Класс грохнул. Шулепов побагровел, втянул голову в плечи.

— Дальше ещё лучше, — продолжала Нина Сергеевна. — «Ниловна несла листовки под шубой, потому что на улице был мароз. Ей было холодно, но она шла вперёд, потому что у неё была цель. Она хотела, чтобы все люди жили хорошо, чтобы не было богатых и бедных. И она не боялась жандармов, потому что была смелая».

Она отложила тетрадь, обвела класс взглядом.

— Шулепов, вы хотя бы перечитали то, что написали? «Мароз», «ривалюцыонер», «биде». Я уже молчу про то, что само изложение достойно ученика максимум пятого класса, а не юноши, который наверняка уже бреется и которому через несколько месяцев предстоит получать аттестат зрелости. Вы уверены, что летом сможете написать сочинение на экзамене? Что вы будете делать, если тема окажется не про мать, а про что-то, о чём вы вообще не слышали?

Шулепов молчал, губы у него дрожали. Малышев и Гусятников делали вид, что смотрят в потолок.

— Садитесь, Шулепов, — вздохнула Нина Сергеевна. — Два. И за содержание и за грамотность. И то только за то, что вы хоть что-то написали.  Потому что настоящая оценка за  это сочинение – кол и не больше.

Он сел, не поднимая головы.

— А теперь, для контраста, послушайте, как надо писать, — она взяла мою тетрадь. — Чупахин, ваше сочинение по теме «Пропащие люди в пьесе Горького «На дне».

Я напрягся. Нина Сергеевна открыла тетрадь, нашла нужное место.

— «В пьесе Горького дно — это не только ночлежка, это состояние души. Каждый из героев попал туда по своей воле или в силу обстоятельств, но все они ищут оправдание. Сатин говорит, что человек — это звучит гордо. Лука жалеет. Васька Пепел мечтает выбраться. Актёр ищет спасения в прошлом. Но именно бездействие, смирение и жалость к себе держат их на дне. Правда, которую говорит Сатин, — это правда о том, что человек должен сам подняться. Никто за него этого не сделает. И в этом главный урок пьесы».

Нина Сергеевна закрыла тетрадь.

— Вот, — сказала она, — это сочинение. Чётко, логично, с опорой на текст. Пять. Остальным рекомендую перечитать и подумать.

Я почувствовал, как на меня устремились взгляды. Крылов улыбнулся, Серёга подмигнул. Шулепов сверлил меня ненавистью.

Но я уже не слушал. Мысли мои были далеко. За гаражами. Там, куда я должен был пойти после уроков. Я прокручивал в голове, как всё будет. Как он выйдет, как посмотрит, как начнёт. Что я ему скажу. И что сделаю.

— Чупахин!

Я вздрогнул. Нина Сергеевна смотрела на меня поверх очков.

— Вы меня слышишь?

— Да, Нина Сергеевна.

— Тогда повторите, о чём я только что говорила.

Я на секунду завис, но быстро собрался:

— Вы говорили, что без опоры на текст сочинение превращается в общие слова и не раскрывает тему.

Она покачала головой, но уже мягче.

— Частично. Я сказала, что вы, Чупахин, сегодня думаете не о литературе. Вы где-то далеко. — Она сделала паузу, посмотрела на меня внимательно, по-матерински. — Я всё понимаю, Паша, вчерашняя история выбила тебя из колеи. Но постарайся не выпадать. Хорошо?

Я кивнул.

— Хорошо.

— Вот и договорились. Садись. И постарайся не искать приключений после уроков.

Я не ответил. Просто сел. А внутри всё сжалось. Она как будто знала. Или чувствовала.

Когда прозвенел звонок, я быстро собрался. Крылов ждал у двери.

— Пойдём, — сказал я.

Мы вышли из школы. Во дворе толпились ученики. Шулепова с его компанией не было видно. Я специально огляделся.

— Значит, так, — повернулся я к Олегу. — Иди домой. Я сам.

— Ты пойдёшь к гаражам?

— Пойду.

— Не ходи, — Олег вцепился мне в рукав. — Не надо. Он же специально выводит тебя.

— Вот именно, — я высвободился. — Раз он так хочет, пусть получит. Я не прячусь.

— А если он с дружками?

— Тогда тем более.

Олег покачал головой.

— Упёртый ты, Чупахин.

— Возможно.

Он вздохнул.

— Ладно. Я с тобой.

— Нет, — я остановился. — Ты останешься. Если со мной что-то случится, ты расскажешь. И вообще... это моё дело. Понял?

Он опустил глаза.

— Понял.

Я похлопал его по плечу.

— Всё будет нормально. Шулепов — не проблема.

— А если позовёт кого?

— Значит, не повезёт им.

Олег усмехнулся, но в глазах у него всё равно была тревога.

Я дождался, пока он уйдёт, и постоял ещё немного, глядя ему вслед. Потом взял в левую руку дипломат — кожаный, тяжёлый, с блестящими замками. Его отец привёз из Берлина. Директор и завучи поначалу ругались — мол, не по форме. Но потом отстали. Поняли, что бесполезно.

Ветер гнал листья. Небо наливалось свинцом. Я шёл, засунув свободную руку в карман, и внутри у меня было странное спокойствие. Не страх. Не азарт. Скорее — холодная готовность.

Я не знал, чем всё закончится. Но знал одно: я не сверну. Потому что, если сверну сейчас, Шулепов поймёт, что меня можно продавить. И тогда достанется не только мне. Достанется Крылову. И всем, кто слабее.

Я этого допустить не мог.

И я шёл. Туда, где меня ждали. Или не ждали. Но я всё равно шёл. Потому что по-другому не умел. И не хотел.