Глава 11. Петля

Палыч медленно отступил от заправленной кровати судьи Астахова. В комнате пахло свежестью и лавандовым кондиционером для белья - зловещий, стерильный запах, полностью уничтожил любые следы преступления. Московские оперативники СУБ молча застыли в дверях, их руки непроизвольно лежали на кобурах пистолетов. Полковник жестко хрустнул пальцами, переводя взгляд со сорванной бумажной ленты опечатывания на сыщика.

- Чисто сработали, - с экспромтом произнес полковник, его голос в пустом номере прозвучал металлически. - Ни шума, ни волочения. Два трупа исчезли из опечатанных комнат.... Палыч, у тебя в этом тихом гнезде завелся какой-то призрак, у которого есть... даже ключи от всех дверей. Их украли?

Палыч промолчал. Он подошел к прикроватной тумбочке и опустился на одно колено. Его взгляд зацепился за крошечную, едва заметную деталь на коврике. Между ножкой тумбочки и стеной лежал прозрачный пластиковый колпачок от одноразового шприца. Сыщик достал из кармана штормовки носовой платок, поднял пластик и поднес к глазам. На самом донышке колпачка блестела капля прозрачного маслянистого раствора.

В ту же минуту Палыч резко поднялся, и в его глазах вспыхнул такой бешеный огонь, какого полковник не видел со времен их совместной службы на Петровке.

- Идиот... Как я мог так глупо подставиться! - сдавленно, едва сдерживая ярость на самого себя, прорычал бывший опер. - Саныч, никто тела из комнат не выносил и не прятал...

- Это как? - перебивая сыщика, поинтересовался полковник.

- Да потому что в тот момент, когда я их "нашел"... они были живы!

- Не понял юмора твоего, Палыч! Ты пошутил? Ты чего несешь на старость лет? Ты же сам лично проверял их пульсы... опешил полковник, недоверчиво насупив седые брови.

- Это... это почерк "черных аптекарей". Изощренный способ, которым пользуется эта банда, - Палыч со злостью швырнул колпачок на журнальный столик, который стоял рядом. - Кто-то в них вколол летаргический транквилизатор глубокого действия. Этот препарат на несколько часов имитирует смерть - температура тела падает, дыхание угнетается так, что грудная клетка не шевелится, а пульс уходит в такую глухую нитевидную зону, что его без аппаратуры не нащупать. Астахов не умер от передоза сердечных капель. Его тонометр наврал, который подменили на фальшивый. Хороший спектакль разыграли перед ним. К нему зашли и следом вкололи как и Марку этот спецраствор - летаргический состав. Они оба лежали... живыми куклами! Я честно выдержал пальцы на сонной артерии, что у одного, что у другого, но этот препарат полностью убирает периферический пульс - на ощупь человек мертв. Биение сердца в этот момент можно услышать только фонендоскопом. Я опечатал их двери, будучи на сто процентов уверенным в их гибели.

Полковник СУБ все понял, и его лицо потемнело от досады:

- Мать твою... Значит, едва ты ушел, этот "черный аптекарь" зашел в их комнаты и просто вколол им антидот?

- Получается так! Пробудил их, поднял на ноги и спокойно увел из комнат на своих двоих, - Палыч сокрушенно ударил кулаком по косяку двери при выходе из номера. Вот почему кровать судьи идеально заправлена, а под столом директора тоже чистота. Никто их не выносил из помещений, лишний раз убедился в этом. Урок на будущее! Меня развели... как лоха!

 Палыч устало потер переносицу и негромко, по- братски произнес:

- Саныч, надо начать поиски, организуй...

- Понял, - перебил его полковник. - Сделаю!

Полковник обернулся к застывшим в дверях оперативникам и коротко отдал им приказ - начать поиски пропавших. Опера СУБ бесшумно и стремительно разошлись выполнять задачу, а Саныч, бросив последний понимающий взгляд, быстро пошел следом за ними.

Сыщик в коридоре заметил Веру Николаевну, которая все еще стояла за дверью, прижавшись спиной к стене. Она слышала каждое слово через приоткрытую дверь комнаты. Ее лицо оставалось маской холодного высокомерия, но пальцы непроизвольно разрывали бумажный платок, выдавая крайнюю степень нервозности.

Палыч бросил на нее резко свой взгляд и быстрым шагом направился дальше по коридору, к двери с табличкой "Служебная бельевая". Вера Николаевна растерянно поплелась за ним.

Палыч повернул ключ, и деревянная дверь с сухим треском распахнулась. На табурете среди несколько сваленных на пол стопок чистого белья все так же сидел директор, тупо уставившись в пол. Он зажмурился от яркого коридорного света и испуганно вжался спиной в стеллаж. Липкий страх запертого человека застыл в его висках.

- Ну что, заждался, Артур? Можешь не суетиться, выходи. Мне надо было, чтобы ты посидел и подумал, - тихо, со стальной прохладой произнес Палыч, и на его губах проступила жесткая усмешка. - Да, чуть не забыл... Астахов и Марк исчезли, вернее, их тела.

- Как... исчезли? Этого не может быть... - сорванным, осипшим шепотом выдавил директор.

Он побледнел на глазах, его челюсть чуть не отвалилась от такой новости, и глупо тараща глаза на сыщика, не поверил ни единому слову. Директор быстро поднялся с табурета, на полусогнутых ногах боком выскользнул из каморки и, прижимая локти к туловищу, словно деревянный, тенью зашагал по коридору в сторону вестибюля, не обращая внимания на главврача, которая стояла рядом с бельевой.

Палыч остался в коридоре один на один с главврачом у служебной бельевой. Напряжение между ними достигло до предела.

Сыщик запустил руку во внутренний карман штормовки, достал, пожелтевший от времени и слегка обуглившийся по краям старый снимок и протянул Вере Николаевне. Разглядывая фото, она всхлипнула. Из ее глаз хлынули горячие, горькие слезы.

- Да, это мой сын, Марк! Моя кровь и плоть... - ее голос сорвался на сиплый, едва слышный плач.

- Это не ваш родной сын, Вера Николаевна, - сыщик опустил голову, и его голос дрогнул от подступившего к горлу комка.

Вера Николаевна вдруг замерла. Слезы застыли на ее щеках, а лицо мгновенно стало землисто-серым. Пронзительный, леденящий душу ужас медленно пополз по ее венам.

- Вы... вы бредите! Что вы такое несете? Марк - мой сын! Я вырастила его... Каждая его царапина, каждый вздох...

- Вы вырастили чужого мальчика, - тихо, свинцово добил Палыч, и по его щеке тоже покатилась одинокая скупая слеза. - Вашего новорожденного младенца подменили, там, в роддоме в первые часы его жизни. Вашу святую, чистую материнскую любовь превратили в срежиссированный, адский спектакль длинною в сорок лет. Марк, ради которого вы растоптали свою жизнь, свою честь и пошли на преступление. По крови - он вам абсолютно никто!

Палыч показал ей записку-покаяние, написанную рукой Астахова.

- Читай! Можешь так, поверишь? - холодно взглянув на главврача, негромко произнес сыщик.

Вера Николаевна не закричала. Она лишь беззвучно, страшно открыла рот, хватая холодный воздух коридора, словно ей только что со всей силы ударили под дых. Ее колени подогнулись, и она тяжело, как подкошенная, сползла спиной по деревянному косяку служебной бельевой, закрывая лицо побелевшими руками. Мир вокруг нее с грохотом разлетелся на куски, оставив лишь пустоту в душе.

В коридоре административного крыла, среди звенящей тишины, медленно и неотвратимо затягивалась невидимая петля. Это зловещая удавка, сплетенная из изощренной прокурорской лжи, фальшивых медицинских тонометров, спецпрепаратов и слепого материнского страха, наконец сжалась до предела, превращая ведомственный санаторий "Кедр" в глухой тактический тупик, из которого виновным уже не суждено было выбраться.