Вавилонские башни

«Вавилонские башни» ; тема настолько злая, что в виду своего долгожительства воспринимается как зло неизбежное. К неизбежному злу человек привыкает, старается его не замечать или обойти, или извлечь из него сомнительную пользу. Но всегда находятся чудаки, подобные «рыцарю печального образа». Они с неизменным постоянством объявляют войну злу, обречённые на поражение. Тем не менее, пренебрегая опытом предшествующих Дон Кихотов, они бросаются на мельницы зла с надеждой на то, что капля камень точит.

«Вавилонские башни» обладают способностью мимикрировать, трансформироваться, видоизменяться, но сущность их остаётся неизменной ; они извращают целеполагание человека как «образа и подобия» и тем самым обессмысливают его жизнь.

В современной повседневности мы встречаемся с «Вавилонскими башнями» на каждом шагу. Мы живём среди них, в них, иногда ради них; многие принимают это как необходимую норму и, следовательно, их не замечают. Однако, повторимся, в каждом поколении рождались люди, пытавшиеся открыть глаза современникам на тупиковость модного и удобного мэйнстрима, тренда, трэша и ещё чёрт знает чего, вдруг возникающего и так же неожиданно угасающего. Одним из таких Дон Кихотов был Питер Брейгель старший.

Прежде чем развернуть заявленные тезисы, есть необходимость в несколько необычном предисловии об одном из таких русских «рыцарей печального образа».
 
               
                Вместо предисловия

16 февраля 2026 года Николаю Семёновичу Лескову исполнилось 195 лет. В связи с этой датой группа достойных господ и одна не менее достойная дама были призваны ведущим передачи «Игра в бисер» (т/к «Культура») Игорем Волгиным поговорить об этом классике русской литературы. Чтобы не растекашеться «мысию по древу», решили остановиться на одном произведении, а именно, на сказе «Левша». Уважаемый ведущий не мешал достойным мужам перебивать друг друга, и в течение сорока минут, разговоры разговаривая, мужи сами не заметили, как перешли от автора к обсуждению тульских умельцев. И вот здесь промелькнула такая мысль – умельцы-то они, конечно, знатные и мастерством своим затмили «аглицких» коллег, но блоху испортили и «дансе» она больше не танцует. Учёные мужи, собственно, повторили упрёк англичан, предъявленный Левше, не более того. И каким-то таким старым французско-нижегородским душком повеяло с экрана – вот мол, а наши-то «лапотники» ничего толком сами сделать не умеют, только вещь хорошую испортить способны!..
Но если читать Лескова, ; вернее сказать, Лескова читать, а не витийствовать по поводу, ; то обнаружится вполне определённая авторская позиция, выраженная в «Левше», никем в литературе до Лескова так остро не заявленная. («Левшу» традиционно ставят в литературоведении в один ряд с прочими сказовыми произведениями Лескова, оговаривая лишь его начальное место в этом ряду, а не его проблемное своеобразие.)

Это ; проблема взаимоотношений власти и народа. Она ставилась и Ломоносовым, и Радищевым, и Пушкиным, и Лермонтовым, и Л. Толстым... Однако вектор проблемы был направлен или сверху вниз, как у Ломоносова или Радищева, или в обе стороны, как у Пушкина и Толстого. И только в «Левше» у Лескова он направлен исключительно снизу вверх, ; подчеркнуто чрезмерной, даже карикатурной, стилизацией под народную речь, какой нет в других произведениях писателя.

В нашу задачу не входит целостный анализ лесковского шедевра, однако несколько замечаний относительно формы и содержания «Сказа о тульском косом левше и о стальной блохе» сделать необходимо.

Автором этой «баснословной легенды» был сам Николай Семёнович Лесков, который признавался, что выросла она из поговорки: «Англичане блоху из железа сделали, а русские её подковали». Лесков разворачивает поговорку, автором которой, похоже, является тоже он, до размеров повести-предания, в рамки которой укладывается народное понимание полувековой истории России от победы над наполеоновской Европой в Отечественной войне 1812 года до поражения в Крымской войне 1853-56 годов.

Сказовая манера повествования должна как будто бы нести в себе этакий народный бессознательно коллективный взгляд на причины и следствия внешних и внутренних политических действий российских правительств Александра I и Николая I. Однако искусственная «чрезмерность» стилизации под народную речь призвана, как представляется, к тому, чтобы читатель без особого труда обнаружил за маской «сказителя» лицо подлинного автора.

В последней, двадцатой главе повествования, которая является авторским эпилогом, Лесков снимает с себя маску «сказителя» и заявляет свою солидарность с ним в оценке исторической эпохи, «общий дух которой схвачен метко и верно». В чём же заключалась суть, атмосфера, «дух», по выражению Лескова, так сказать, квинтэссенция этого времени?

Уже в первом предложении рассказчик определяет отношение русского царя к Европе: «Когда император Александр Павлович окончил (курсив везде мой, ; С.Г.) венский совет, то он захотел по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть». Александр I представлен здесь этаким сюзереном, который проводит ревизию европейских вассалов. Он ;победитель государств, напавших на его Россию с целью сделать вассалом его самого. В подобных случаях новоиспечённый сюзерен, прежде всего в интересах своего государства, а значит, в идеале, и своих подданных, проявляет внимание к природным ресурсам государств-вассалов, их промышленным, научно-техническим и культурным достижениям, и потому  поведение Александра I должно восприниматься как вполне естественное.

Однако уже следующее предложение растворяет «правильное» поведение победителя в  сомнении, что именно такова целевая установка путешествия императора: «Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели...». Здесь курсивом отмечены наречия со значением места (везде) и времени (всегда) и местоимения со значением всеобъемлемости, которые подчёркивают постоянство в направленности внешней политики Александра I.

При этом следует помнить, что в исторической реальности отношение к российскому императору и оценка его статуса и политики в Европе и на Родине существенно разнились. Европейская публика, в основном, видела в Александре Павловиче победителя Наполеона, в то время как в русском обществе оценки императора были крайне противоречивыми. Одна часть общества ставила в заслугу Александру то, что другая порицала. Не вызывает сомнения, что Пушкин выражал мнение последней. И мнение это было отнюдь не комплиментарным. Через шесть лет после смерти Александра в первой строфе десятой главы «Евгения Онегина» он писал: «Властитель слабый и лукавый, / Плешивый щёголь, враг труда, / Нечаянно пригретый славой, / Над нами царствовал тогда». И в следующей строфе: «Его тогда мы смирным знали, / Когда не наши повара / Двуглавого орла щипали / У Бонапартова шатра». А в 1825 году незадолго до смерти царя Пушкин написал в эпиграмме на него: «...Под Австерлицем он бежал, / В двенадцатом году дрожал...». Конечно, можно объяснять эти стихи пристрастным отношением поэта к царю, что отправил его в ссылку. Тем не менее, некоторые факты внешней и внутренней политики Александра заставляют задуматься о мотивации  его поступков, которые едва ли можно признать направленными на благо своего государства и народа. Известный историк Н.К. Шильдер ещё в XIX веке отметил: «Россия, которая на своих плечах вынесла всю тяжесть трехлетней войны с Наполеоном и принесла наибольшие жертвы для торжества европейских интересов, получила наименьшее вознаграждение». Достаточно привести один факт, до сих пор никак не объяснённый. На Венском конгрессе победители постановили взыскать с Франции контрибуцию, российская часть которой оценивалась суммой не менее двухсот миллионов рублей серебром. Российский император «великодушно» отказался от этих денег. Решение он принял единолично. No comments.

Надо думать, что Александр и знал, и чувствовал такое отношение к себе той части русского общества, чьё мнение разделял и выражал Пушкин. И эта часть совсем не видела в нём того, кого видела европейская публика — победителя Наполеона Бонапарта. В лучшем случае он формально был «причастен» к славе армии и народа, победившего в Отечественной войне 1812 года, отсвет, отблеск которой неожиданно («нечаянно») упал на него.

Когда рассказчик говорит, что Александр Павлович везде «через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми», то это в стилистике лесковского сказа может означать следующее. Слово «междоусобные» появляется в лексиконе рассказчика не случайно. В словаре Даля зафиксировано такое значение этого слова: «...домашнее несогласие или раздор; ссора внутри семьи, общины, братства или одноплеменного народа; возмущение, восстание брата на брата...» (В.И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2, с. 315).

В Отечественную войну 1812 года всколыхнулось допетровское отношение народа к Западу под угрозой подчинения православия «латынской вере». В виду этой угрозы русичи поднимались на защиту своей земли и веры против крестового похода тевтонов в XIII в., против польско-литовской агрессии в XVI в., против тех же поляков в 1612 году. Реформы Петра I привели к жёсткому размежеванию народа в культурном отношении. Значительная часть аристократии стала перенимать западные культурные нормы быта, что заметно повлияло на степень высокомерно-презрительного отношения знати, предпочитавшей европейское, к простому народу и национальным традициям. Опасность европейского нашествия 1812 года была куда более смертельной для растущей русской цивилизации, чем и монголо-татарское нашествие, и польская экспансия в Смутное время. В этих двух предыдущих случаях в силу внутриполитических причин не было самодержавного национального лидера, освящённого идеей помазанности, способного сплотить народ. Вера и инстинкт самосохранения заставили народ взять эту функцию на себя и возложить тяжесть ответственности за свою судьбу на Александра Невского и Ивана Калиту, Дмитрия Донского и Сергия Радонежского, Кузьму Минина и Дмитрия Пожарского… Так вырастало то национальное сознание, которое оформилось в девиз «За Веру, Царя и Отечество». Политическое содержание этой формулы заключалось в том, что самодержец, помазанный Богом, несёт перед Ним ответственность за всё, что происходит в его стране и с его страной, а народ отвечает преданностью самодержцу и через него Богу (что никак не исключает личной ответственности перед Богом каждого за свои поступки).

Таким образом на протяжении нескольких столетий складывалось отношение массы русского народа к «немцам» (прежде всего к европейцам, не владеющим русским языком, проще говоря, немым). Отношение это нельзя назвать враждебным, но и дружественным оно тоже не было. Его скорее можно назвать недоверчивым и подозрительным, что вполне было обосновано историческим опытом «партнёрства» с коварными и вероломными соседями.

Кроме этого, необходимо учитывать ещё одну тонкость международных отношений в Европе. В конце XVIII-начале XIX веков политическая сословно-феодальная система хотя и загнивала, но продолжала быть достаточно  сильной, и все европейские монархические династии так или иначе находились в более или менее близком родстве. Поэтому межгосударственные конфликты представлялись вполне как «междоусобные». При монархических дворах и в аристократических салонах Наполеон Бонапарт воспринимался не иначе как «худородный» узурпатор-выскочка и не признавался в качестве правителя Франции. В 1807 году император Александр I подписал Тильзитский мирный договор. Тем самым Россия первая легитимизировала Наполеона, допуская  его в круг «избранных», и вплоть до 1812 года Александр I и Наполеон называли друг друга «брат».

Похоже, что Александр ревновал Наполеона не к славе или удаче, которые преследовали того в течение двадцати лет, а к любви, которую непонятным образом возбуждал Бонапарт в массе народа. Персональные почести Александр принимал как до;лжное, оставаясь равнодушным к ним. Ему хотелось любви. Так сам внутри себя Александр отделял персону от личности. Ставил личностное выше персонального, не понимая, что тем самым внутри себя полностью дискредитирует идею помазанности. Государственная должность помазанника требует от него или, в идеале, полного гармоничного слияния персонального и личностного, или подавления личности персоной, что, собственно, одно и то же. Должность помазанника требует от него необходимости чувствовать нерв, душу и дух страны, народа и слиться с ним, отдать ему всего себя. Тогда, как встречное движение самопожертвования, придёт любовь. Идея помазанности никак не предполагает личностного превосходства. Помазанность провиденциальна и не связана с качествами личности, но обусловлена ходом исторического движения. Личность помазанника должна не только понимать, но и глубоко чувствовать направленность этого движения, суть которого заключается в чаяниях и надеждах всего народа. Интересы народа должны стать интересами помазанника. Тогда придёт и любовь. А если личные интересы помазанника и немногочисленной элиты выдвигаются на первое место, тогда народ и страну в целом ожидают потрясения.

После поражения Наполеона старое политическое устройство в Европе было относительно восстановлено, и «ласковость» Александра Павловича, и «самые междоусобные разговоры» можно понимать и как стремление уладить существующие разногласия и недоразумения между европейскими монархиями, и ещё как принесение извинений «родственникам» за свою тильзитскую «оплошность» восьмилетней давности.

«Пригревшая» его слава и благосклонно принимаемые им почести не приносили Александру I желаемого удовлетворения. Российский император хотел, чтобы Европа оценила его личные достоинства,  симпатизировала ему лично, а не только как победителю и сюзерену. В этом и заключалось, с позиции «сказителя», постоянство внешней политики Александра Павловича.

Оппозиция «власть – народ» является принципом, который положен в основу организации системы образов-персонажей «Левши». Оппозиционная пара представлена в двух вариантах: российском и британском. В российском варианте власть олицетворяют императоры Александр I, Николай I, герой Отечественной войны казачий генерал Платов и отправленный с Левшой в Англию «особый курьер, который на все языки учен», а народ – Левшой и «сказителем». При этом власть тоже являет собой оппозиционную пару: с одной стороны, это либерально заискивающий перед Западом Александр I, с другой – квазипатриотичные Николай I и Платов. Позицию Александра, который готов был лицемерно обольщаться всякими западными диковинками, дезавуирует простодушный «донской казак Платов, который… всё государя домой манил. И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется, то все провожатые молчат, а Платов сейчас скажет: так и так, и у нас дома свое не хуже есть, — и чем-нибудь отведет». А когда англичане показали Александру «пистолю неизвестного, неподражаемого мастерства», которую их «адмирал у разбойничьего атамана в Канделабрии из-за пояса выдернул», то Платов разобрал «неразбираемую» пистолю, и на «собачке» обнаружилось клеймо: «Иван Москвин во граде Туле». Реакция российского императора показательна — он говорит Платову: «Не порть мне политику!»

Британский вариант власти обезличен. Это безымянные «англичане», облечённые, однако, полномочиями отправить назад дипломатического представителя Российской империи (курьера, сопровождавшего Левшу), а Левшу придержать и показывать ему предприятия и всякие научно-технические «чудеса» и соблазнить русского умельца стать «невозвращенцем». Английский народ представлен «полшкипером» (подшкипер – помощник капитана парусного судна) корабля-оказии, на котором Левшу отправили в Россию, и мастеровыми: «Всякий работник у них постоянно в сытости, одет не в обрывках, а на каждом способный тужурный жилет, обут в толстые щиглеты с железными набалдашниками, чтобы нигде ноги ни на что не напороть; работает не с бойлом, а с обучением…».

«Сказитель» как будто бы предоставляет читателю самому сопоставить отношение власти к народу и народа к власти в британском и российском вариантах. Тем не менее его собственная позиция довольно прозрачна. Достаточно сравнить рассказ о содержании английских мастеровых с отношением к Левше, у которого «на висках волосы от ученья выдраны» и отношение к нему как к «пубелю» Платова. Она проявляется ещё и в том, как описывает автор оценку власть имущими способностей своего народа. Александр I, например, говорит англичанам: «Вы есть первые мастера на всем свете, и мои люди супротив вас сделать ничего не могут». Однако после этого император блохой не интересуется и через десять лет (у рассказчика эти десять лет исчезают) передаёт её «попу Федоту» перед смертью в Таганроге. Кроме того, рассказчик заставляет читателя усомниться в искренности преклонения императора перед Европой тем, что на все попытки Платова защитить достоинство русских Александр отвечает: «Не порть мне политики». Стало быть, вся политика Александра I заключалась в том, повторимся, чтобы лично понравиться европейцам.

Победа в 1814 году обеспечила России военно-политическое доминирование в континентальной Европе. Единственным конкурентом оставалась Британская империя, которая к тому же не запятнала себя политическим союзом с Наполеоном.

Кажется, никто из критиков и исследователей творчества Н.С. Лескова не задавался вопросом: почему по капризу фантазии Лескова англичане для демонстрации своего превосходства остановились на создании танцующей механической блохи в натуральную величину? Именно на блохе, а не каком-либо из других соразмерных насекомых? Или построили бы какого-нибудь гигантского слона, который канкан танцует? Хотя… троянский конь уже был. Правда, данайцы его с другой целью сделали. И цель эта была вполне конкретна — победить в войне.

В сказе Лескова цель англичан как будто бы никакого отношения к военному противостоянию не имеет. Блоха подчёркнуто эстетична, и её никак к военным нуждам вроде бы и применить нельзя. «Сказитель» связывает её с искусством, называя блоху «нимфозорией», что должно напомнить читателю имя звезды оперной сцены двадцатых годов девятнадцатого века Нимфодоры Семёновой, с одной стороны. А с другой, – отсылает читателя к «Сказке о царе Салтане» Пушкина, где белочка грызёт золотые орешки с изумрудными ядрами (англичане, напомним, сделали для блохи футляр из бриллианта). Реальная же блоха как эстетический объект в качестве прекрасного или возвышенного мало привлекательна. Восторг она может вызывать разве что у энтомологов, спортсменов и вурдалаков.

Целевая установка англичан раскрывается по мере развития сюжета. Они хвастают перед русской делегацией во главе с царём своими, прежде всего, научно-техническими достижениями, которыми царь лицемерно умиляется. Но Платов постоянно перечит и говорит, что и у нас своё не хуже есть. Блоха была предъявлена Александру I в качестве козырного туза после того, как Платов обнаружил на пистоле, которую они не смогли разобрать, клеймо русского мастера и тем самым их «оконфузил». Александр Павлович «дипломатично» признал превосходство англичан, но в течение десяти лет никакого интереса к подарку не проявлял. А вот Николая Павловича блоха «заела». Так обнаружился конфликт, неудачно рассчитанный англичанами на Александра, но, как оказалось, отложенный во времени.

Николай Павлович «повёлся» на провокацию англичан и пожелал, чтобы русские вступили с ними в соревнование: «...не могут ли наши мастера сего превзойти, чтобы англичане над русскими не предвозвышались». Николай I наследовал славу победителя, хотя лично никакого отношения к победе в Отечественной войне 1812 года не имел. Тем не менее он «в своих русских людях был очень уверенный и никакому иностранцу уступать не любил». Однако государственный деятель такого уровня и масштаба, а тем более Николай Павлович, получивший военное образование, должен был бы помнить, что апофеозом любого состязания между народами и государствами является война. Si vis pacem, para bellum. Хочешь мира, готовься к войне ; так говорили древние. И ему, как никому другому в стране, надлежало бы думать о боеспособности армии. Это значит — заботиться о благосостоянии народа, который эту армию должен содержать. А вовлекать народ, способный делать несравненные по мастерству «пистоли», в бессмысленное соревнование ради удовлетворения собственного тщеславия — это помазаннику, знаете ли, как-то не по чину.

Тульским оружейным мастерам Платов никакого конкретного ни задания, ни даже пожелания от царя передать не мог, потому что его не было. Туляки должны были сами что-нибудь такое-этакое придумать и сделать, чтобы «посрамить» англичан. Проще говоря, царь с присными самоустранился от ответственности, возложив всю соревновательную тяжесть на плечи тульских умельцев, при этом не посулив никого вознаграждения.

Левша с товарищами поняли то, что не смогли понять оба императора — тайный смысл, предназначение подарка. «Нимфозория» «из чистой  аглицкой стали в изображении блохи», танцующая «дансе», должна была, по замыслу англичан, выполнять ту же функцию, которую выполняют блохи в реальной жизни. Эти мелкие кровососущие насекомые вред причиняют незначительный, а вот раздражающий эффект производят независимо от  сезона, климата и географических широт.

Ревность — чувство присущее человеку — вырастает из стремления к превосходству, на котором зиждется любая социальная конструкция. Желание славы, богатства, жажда власти, наконец, — это те пружины, которые толкают человека к участию в соревновании за место в общественной иерархии. Механическая блоха, как раздражитель именно этого чувства, не вызвала у Александра ожидаемой англичанами реакции. Российский император в этом соревновании уже победил. А вот на Николая I раздражитель подействовал потому, что он увидел в этом повод присовокупить к наследованному престижу ещё и такую же преданность ему народа, как к его старшему брату. Однако он допустил ошибку, уравняв поводы. Ошибка оказалась для Николая Павловича роковой.

Любое соперничество изначально зеркально. Сила противостоит силе, ловкость — ловкости, ум — уму и т.д. Это уже потом возникают различные варианты и комбинации. На такое состязание в чистом виде вызывает Левшу английский «полшкипер» ; кто кого перепьёт. Подобный поединок между индивидами одного коллектива ; глупость. Но если индивиды представляют разные народы, такое соревнование приобретает политический подтекст. Тогда подразумевается, что за каждым из них стоит «команда» соотечественников со своими национальными традициями, кодексами чести и пр. По индивидуальным результатам в поединке между Левшой и «полшкипером» была зафиксирована, что показательно, ничья, а в целом ; российская команда потерпела позорное поражение.

Вовлекая мастеров в соревнование, Николай Павлович полагал, что и они изобретут нечто аналогичное — бессмысленное и бесполезное. Об этом говорит реакция Платова, придворных, а потом англичан на незеркальный ответный ход тульских умельцев, которые хорошую вещь испортили. К чести российского императора, Николай понял, что туляки отказались от состязания, честно продемонстрировав превосходство своих возможностей.

Русские мастеровые проникли в смысл военной составляющей соперничества, которое можно было бы назвать «блошиной вознёй». Потому они перед тем, как приняться за работу, отправились в Мценск помолиться иконе Святого Николая, называемой в народе «военное одоление». Невинная, казалось бы, безделушка, должна была, по замыслу британцев, так воздействовать на чванливую власть имущую элиту, чтобы та запустила в России цепную реакцию соревнования среди мастеров — кто лучше «посрамит аглицкую нацию». А так как во все времена технической элитой были мастера-оружейники, то «блошиная возня» должна была отвлечь их от работ по прямому назначению и тем самым парализовать, хотя бы отчасти, военно-промышленное производство. Так блоха должна была выполнить функцию троянского коня.

Однако усилия британцев были похожи на стрельбу из пушки по воробьям наоборот, то есть как слону дробина. Русские мастера не поддались соревновательному соблазну, зато российская бюрократия в «полном гордого доверия покое» не сделала ничего, чтобы избежать катастрофы Крымской войны.