Асия собирается в клуб на танцы

На эти выходные домой приехала старшая дочь тётушки — семнадцатилетняя Асия. Она не могла проводить дома все каникулы, потому что помимо учёбы ещё и работала. Вернее, подрабатывала санитаркой в больнице: Асия училась в городе на медсестру.

После ужина Асия принялась за посуду. Подливая кипяток из пузатого самовара, она тщательно, в два приёма, перемыла всё, ополоснула и бережно выставила тарелки донышками вверх на полотенце. Затем настал черёд земляного пола. Время от времени Асия окунала веник в ведро, сбрызгивала землю и принималась подметать — мерно, старательно, словно выводя каллиграфические знаки, выгоняя из углов каждую крошку. Мы с Лялей, забравшись с ногами на топчан, заворожённо следили за ней. Веник, связанный из свежих веточек полыни, при каждом взмахе источал густой, ни с чем не сравнимый аромат. Я втягивала носом воздух, впитывая горьковато-терпкий дух бесконечной степи, от которого сладко и дурманяще кружилась голова.

Закончив с делами, Асия уселась за чисто вымытый стол. Тюрбан из махрового полотенца придавал ей почти величественный вид восточной царицы. Она окунула пальцы в чашку со сметаной и принялась неспешно, с каким-то священным трепетом, распределять белую массу по лицу. Я замерла, заворожённо наблюдая за этим странным, почти алхимическим действом.

— А зачем ты мажешь лицо сметаной, апай? — спросила я.

«Апай» — так мы уважительно, с придыханием, называли старших.

— Чтобы быть красивой, — ответила Асия, накладывая второй слой.

— Но ты же сейчас страшная, — честно призналась я, чувствуя, как шевелится сомнение. — Как это поможет?

— Ах ты, дурашка! — заливисто рассмеялась Асия. — Это называется маска. В городе все женщины такие делают, только покупают сметану в магазине. А у нас — видишь, своя, домашняя, самая настоящая. Сметану корова лично для меня надоила, можно сказать, с поклоном.

— А моя мама не делает таких масок, хотя мы живём в городе, — задумчиво произнесла я и, спохватившись, горячо добавила: — Наверное, потому что она и без маски красивая!

Асия снова рассмеялась. Смыв сметану, она приступила к «наведению марафета» — так важно называла этот процесс тётушка. Сегодня была суббота, и вечер обещал быть особенным: Асия собиралась на танцы в клуб.

Мы уселись напротив, словно зрители в первом ряду, и завороженно наблюдали: как она с воодушевлением наносит тональный крем; как старательно растушёвывает его, подобно художнику, работающему над шедевром; как лёгким взмахом пуховки касается носа, а кисточкой — щёк. Мы не могли оторвать глаз от её рук — ловких, быстрых, творящих на наших глазах настоящую магию.

— Понюхай, как вкусно, — прошептала Ляля, поднося к моему лицу круглую коробочку с пудрой. От неё веяло чем-то нездешним — сладковатым, праздничным.

— Ой, и правда! — выдохнула я.

— Дай и мне! — Эльза выхватила коробочку и, вдохнув аромат, блаженно закатила глаза. — Да-а-а, вот это запах! Когда вырасту, обязательно куплю себе такую. Буду пахнуть, как королева.

Мы по очереди передавали друг другу тюбики и баночки, вдыхали их ароматы и, почти не дыша, осторожно прикладывали помаду к губам. А потом, причмокивая, смыкали их — совсем как Асия — и оценивающе смотрели друг на друга, чувствуя себя причастными к великой тайне взрослой жизни.

Асия сосредоточенно выводила стрелки, вглядываясь в крошечное карманное зеркальце. Однако магия преображения на миг померкла, когда она достала коробочку с тушью. Привычным жестом Асия плюнула внутрь и принялась энергично растирать кисточкой сухой брусок, а затем ловко прокрасила ресницы от корней до самых кончиков.

Я невольно отвела взгляд, с трудом скрывая гримасу разочарования.

— Это секретный ингредиент, — невозмутимо пояснила Асия, заметив мою реакцию. — Без него тушь не ляжет. Это как клей для обоев, только для глаз. Понимаешь?

Я кивнула. Чего греха таить: несмотря ни на что, результат был безупречен. Длинные, пушистые ресницы с изящным изгибом придавали взгляду Асии особую глубину и загадочность.
 
Закончив с макияжем, Асия скрылась за дверцей шифоньера, словно за театральной кулисой. Через мгновение она вышла в короткой юбке, открывающей упругие коленки, и белой кружевной кофточке. Каштановые волосы были высоко взбиты, а длинная чёлка кокетливым завитком ложилась на розовое ушко. Завершали образ босоножки на высокой платформе. Бросив последний взгляд в зеркало, она обернулась к нам.

— Ух ты! — вырвалось у нас в один голос.

Асия казалась настоящей красавицей, сошедшей со страниц маминого журнала мод, который мы берегли как зеницу ока.

— Запомните, мелкота: девушка должна быть в боевой готовности всегда — хоть на субботник, хоть на танцы, — обронила она, поправляя причёску.

Асия опустила иглу на заезженную пластинку и, мурлыча под нос, закружилась по комнате. Воздух наполнился ароматами пудры, предвкушения и самого настоящего счастья.

— Жил в гора-а-ах целый век челове-е-ек, с бородо-о-ой и по и-и-имени Ше-е-ейк! — заливалась Асия. А затем, перекрывая уютный треск винила, выкрикнула в такт: — Шейк, шейк! Ар-ба-па-пер-ри-ре-ре!

Ляля тут же подхватила ритм, подпрыгивая едва ли не до потолка. Мы с Эльзой, не в силах устоять, сорвались с места. Летняя кухня ходила ходуном от нашего топота, на полках буфета  испуганно подпрыгивали и звенели чашки. В золотистых квадратах окон метались одуревшие от света мотыльки, а в ночную тишину, через распахнутую настежь дверь, летело наше общее, залихватское: «Шейк, шейк, шейк! Ар-ба-па-пер-ри-ре-ре!»

Пластинку, как назло, заело. Асия, выдохшись, щёлкнула тумблером, и музыка захлебнулась на полуслове.

— Всё, пичуги мои, лавочка закрывается, — объявила она и, подталкивая нас в спину, принялась выпроваживать за дверь, словно мы были нашкодившими котятами. — Топайте, топайте. Ноги в руки — и вперёд. Я ухожу, а вы — спать. Говорят, в клубе сегодня «Зиту и Гиту» крутят.

Эта новость ошеломила нас, как гром среди ясного неба.

— Асия-апай, ну возьми нас! Ну пожалуйста! — заканючили мы хором. Ляля так и вовсе прилипла к её подолу, готовая разрыдаться прямо на пороге.

Она-то индийских страстей ещё не видела, а мы с Эльзой — стреляные воробьи: в городском летнем кинотеатре уже успели выплакать все глаза над судьбами разлучённых сестёр.

— И не просите! Чего удумали! — Асия, притворно хмурясь, подтолкнула нас к выходу. — У двери веранды таз с водой: помойте ноги — и по кроватям!

Она вылетела следом, гремя навесным замком. Привычным движением накинула его на проушину, провернула ключ и дёрнула за скобу, проверяя, крепко ли держится. По привычке сунула ключ под старый, облупленный чурбан.

— Всё, я побежала! — бросила Асия.

Вечерняя трава уже осела на траву. Белая кофточка Асии, мелькнула за калиткой и растворилась в молочных сумерках. Мы остались стоять посреди двора, осиротевшие и разочарованные. В бездонном и тёплом небе догорали последние лоскуты заката — малиновые, сливовые, густо-фиолетовые, а с другой стороны уже выкатился серебристый серп бледной луны.

Где-то за забором, в соседском дворе, запоздало и по-стариковски прокукарекал петух. Его голос, приглушённый вечерней  прохладой, прозвучал тоскливо и протяжно, будто он жаловался на несправедливость этого мира. Пронзительно застрекотали сверчки и где-то далеко раздался  лай собак. Потянуло ночной свежестью, и мы поёжились. Пора в дом, пока тётушка не спохватилась и не задала нам трёпку за то, что мы до сих пор не в кроватях.

Деревню мягко окутала тишина и короткая летняя ночь укрыла мир бархатной пеленой, обещая самый сладкий, невесомый и по-настоящему, волшебный сон.

В этом сне Асия, облачённая в индийское сари, неспешно прогуливалась по извилистым дорожкам сада. Золотые браслеты на её запястьях позвякивали в такт шагам, вызванивая древнюю, понятную лишь им одним мелодию. Сад был залит тягучим солнечным светом, а пение птиц наполняло пространство покоем. Внезапно тишину нарушил звонкий детский смех: на поляне резвились три девочки.

Индианка, похожая на Асию подошла ближе и ласково спросила их имена.

— Меня зовут Эльза, — отозвалась крепенькая девочка, с глазами цвета молодого винограда, в которых плясали искорки любопытства. — Я люблю, чтобы всё было по уму, чтобы в доме — порядок, а в шкафу — красота.

— А я Ляля! — подхватила вторая, чернявая, с улыбкой, в которой прятались все озорные черти мира. — Я люблю, чтобы было весело! Чтобы жизнь — как праздник, чтобы музыка гремела, а ноги сами в пляс просились!

Третья — худенькая, с волосами цвета меди, пойманной в лучах заката, — лишь мягко улыбнулась, словно знала тайну, которую не доверила бы даже лучшему другу.
— Я Гуля, — прошептала она. — Я люблю смотреть, как просыпается природа, и придумывать истории, которых ещё никто не слышал.

— А меня зовут Зитаигита, — произнесла индианка с лицом Асии, и её смех рассыпался по саду серебряными колокольчиками. — Я пришла, чтобы исполнить ваши желания.

Девочки восторженно переглянулись.

— Я хочу, чтобы у меня была самая красивая косметика в мире! — выпалила Эльза.
— А я хочу танцевать так, чтобы все вокруг замирали от восхищения! — подхватила Ляля.
— А я… — Гуля на мгновение задумалась, — я хочу, чтобы это лето никогда не кончалось.

Зитаигита улыбнулась ещё светлее. Она взяла их за руки, и они закружились в танце под музыку, доступную лишь им. Танец подхватил их, унося всё выше — над садом, над спящей деревней, над степью, пропитанной ароматом полыни и вечности. В этом полёте не осталось места ни разочарованиям, ни запертым дверям; только бесконечное, звенящее счастье короткой летней ночи. Раскинув руки, они устремились к горизонту, туда, где в небе сияла невозможная, яркая радуга.

Мир начал медленно таять, превращаясь в предрассветную дымку. Сад, цветы и сияющий мост растворялись, словно сахар в горячем чае. Я почувствовала, как пальцы, ещё секунду назад сжимавшие край расшитого платья, коснулись прохладной простыни. Открыв глаза, я увидела первый робкий луч солнца, пробившийся сквозь окно. В тишине деревенского утра всё ещё слышалось едва уловимое хрустальное позвякивание браслетов.

Знаете, что я вам скажу? Чудеса живут совсем рядом — стоит лишь закрыть глаза и позволить себе поверить в сказку. А в нашей деревне, если очень сильно захотеть, сказки случаются даже чаще, чем дожди. Теперь я это точно знаю.