Гамаюн птица вещая

Лектор сделал многозначительную паузу и, заглянув в свои бумаги, торжественно прочитал по складам: «Посмотрите на птиц небесных, которые не сеют, и не жнут, и не собирают в закрома запасов». Затем он собрал все листы в папку и отложил микрофон, дав залу понять, что это был его заключительный пассаж. Закончив свою лекцию той же самой цитатой, с которой начал, он победно окинул взглядом зал и уставился прямо на меня, что было неудивительно, поскольку кроме меня людей в зале больше не наблюдалось.
Я поёжился от напряжённого взгляда, не понимая, чего от меня хочет лектор: либо заслуженных аплодисментов, либо вопроса по теме, не оставившей безучастным никого из присутствующих в зале.
Становилось понятно, что отмолчаться у меня не получится. Мой сосед справа слегка подтолкнул меня мягким крылом и выжидательно покосился круглым немигающим глазом. Остальные тоже, правильно оценив затянувшуюся паузу, начали оборачиваться, благо это им было нетрудно – птицы могут поворачивать голову на все положенные сто восемьдесят градусов. Осознав, что медлить с вопросом больше нельзя, я поднялся с места.
– Вот вы отметили, что птица Гамаюн – подлинный эндемик Вырия. Отчего же тогда так много упоминаний и свидетельств о ней, если она не покидает своего вечного лета?
– Враки! Враки! Кр-ромешный вздор-р! – прокаркал ворон, от возмущёнья распушив перья на своей толстой шее.
Лектор сделан одобрительный жест в его сторону и с насмешкой заметил:
– Да какие там свидетельства. Досужие выдумки, на которые был так искусен Серебряный век. Единственно верный источник – Голубиная книга, да и та возникла из устных преданий, где всякий сказитель переиначивал их по-своему.
– Вот мы каждый год улетаем от холодной зимы в Вырий. Но птицу Гамаюн не случилось увидеть ни разу, – заявил журавль, сидевший в последнем ряду.
– Говорят, она там прячется среди молочных рек, омывающих кисельные берега, – прочирикал воробей, так и ни разу не побывавший в Вырие.
– Да на дереве она живёт, на Перводереве мира. Ветви его сплетены с небом, корни – с нижним миром теней, ну а ствол соединён с земной явью, чрез него она куда хошь залетит в два счёта! Чирик – и тут! – сообщил присутствию чибис.
Чтобы прекратить птичий базар лектор поднял руки вверх, требуя тишины:
– Ничего вразумительного, друзья, вы не добьётесь от этой птицы. Она, бесспорно, знает много, ей известно даже то, что было до Сотворения мира. Но понять её могут только те, кто умеет распознавать тайные смыслы, а с этим у нас дела идут, скажем честно, совсем неважнец. Предвижу возражения от некоторых здесь присутствующих, но задайте сами себе вопрос – и вы, ворон, и вы, господин жако: всегда ли вы способны обнаружить имплицитные значения даже в самых простых текстах?
– Текст, подтекст, контекст, – что ж тут мудрёного, – застрекотала сорока, которая тоже, по мнению многих, считала себя весьма смышлёной и любознательной птицей.
– Хорошо, – произнёс лектор, – начнём с самого простого. Слушаем и размышляем: «Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять». Оставим в стороне метафоры с аллюзиями и определимся только со смысловыми слоями.
– Вот те раз! Зайцы считать не умеют, что с них дураков взять! Никаких смыслов тут нет, ни контекстуальных, ни символических, ни интерпретационных. Заяц и числовой ряд – это просто оксюморон, – недовольно крикнул орёл.
– А мне думается, что весь цимес тут в количестве прыжков, которые исполнил заяц, выходя на прогулку, – проквакала цапля. – Хотя как по мне, так лучше бы он сидел в своей норе и не высовывался.
– В отличие от цапли, я зайчиков уважаю, – отозвался ястреб-тетеревятник. – И счёт до пяти здесь более чем оправдан. В этот временной отрезок как раз укладывается обнаружение зайца, определение его положения на местности, разворот в воздухе, приготовление к броску и, собственно, сам бросок.
– Стоп, стоп, стоп! – оборвал выступающих лектор. – Видите, какой разнобой в суждениях о такой безделице. А вы говорите – постижение сущностных откровений! Нам бы с простым как-нибудь разобраться.
– Но а вы-то сами, что об этом скажете? – прочирикал какой-то пернатый из глубины зала.
Лектор задумался, улыбнулся и бодро отрапортовал:
– Скажу, что это было сакраментальное послание от Фёдора Богдановича Миллера, чтобы повторяя эти незамысловатые строки из его стихотворения, мы о нём постоянно помнили. А нагрузи Фёдор Богданович их контекстуальными, символическими и интерпретационными смыслами, стихотворение бы не получило такого широкого распространения и было бы забыто вместе с автором ещё в 1851 году, в день публикации.
– Выходит так, что те, кому доводилось слышать птицу Гамаюн, теряли память по причине многосложности её речи? – решил я дополнить свой изначальный вопрос.
– Не исключено, – согласился лектор. – Ведь неслучайно Тютчев написал своё знаменитое «Silentium!»

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймёт ли он, чем ты живёшь?
Мысль изречённая есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, –
Питайся ими – и молчи.

– А я тоже знаю похожее стихотворение, – похвастался голубь. – Целиком его не помню, но концовку всё ж могу проворковать. Вот послушайте:

Ничего не придёт и ничто не пройдёт, –
Будем жить, друг о друге скорбя,
И никто, никогда, ни за что не поймёт
Ни меня, ни тебя, ни себя!

– Знаю, знаю это стихотворение, – кивнул лектор. – Правда, оно немного о другом. Хотя – почему же о другом? Ведь мы никогда не понимаем друг друга, и слышим только то, в чём убеждены заранее. А если нечто и принимаем на веру, так опять же в терминах наших внутренних убеждений, которые редко соотносятся с тем, что нам предлагают осознавать.
Зал взорвался, и птицы загалдели:
– Ну да! в общении мы больше обмениваемся эмоциями, надеждами и собственными измышлениями, самоутверждаемся, наконец, с помощью собеседника, где там проникаться чужим откровением!
– А я люблю посидеть вот так, как мы сегодня, и послушать умные мысли. Под них так хорошо мечтается, что хочется, чтоб говорили, говорили и говорили подольше!
– Подождите! Во всём должен быть какой-то резон. Не собирается птица Гамаюн откровенничать с кем попало! Перед свиньями она, понятно, метать бисер не станет, а с нами может и поговорить. Как-никак всё ж мы с ней одной крови.
– Давайте прекратим обмен мнений, – сказал лектор, постучав пальцем по микрофону. – Никто не слышал ни слова от этой премудрой птицы, а если и слышал, то тут же всё и позабыл. Не думаю, чтобы она имела намерение нас послушать и самой быть услышанной, всё-таки стремление к общению – это во многом бегство от самих себя, нежелание мириться с той тревожной пустотой, что часто наполняет нашу душу. Всё-таки сосуществование с самим собой это совсем непростое дело, поэтому, когда мы произносим: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», – надо понимать, что это больше относится к пище духовной. А ведь так часто душевный голод толкает нас наполняться пустопорожними разговорами со случайными встречными-попреречными, тогда как куда лучше прикоснуться к подлинным духовным ценностям, и в них найти полноценное довольствие и умиротворение.
Лектор, развернувшись к залу, ещё что-то вдохновенно вещал и вещал перед аудиторией, и даже не заметил, какая в помещении воцарилась тишина. Слушатели сидели, не шелохнувшись, словно в гипнотическом оцепенении, но взор всех собравшихся был устремлён не на лектора, а на демонстрационный стол, на котором громоздился немудрёный реквизит, состоящий из большой золочёной клетки и простой деревянной кормушки. Наконец и лектор почувствовал что-то неладное, обернулся и тоже замер на месте. На клетке, впившись когтями в позолоченные прутья, сидела птица Гамаюн с бледным и бесстрастным лицом.
«Раз, два, три, четыре, пять – выйди, лектор, погулять!» – пропела птица, и лектор, виновато пятясь, бесшумно сошёл со сцены и резво бросился ко входной двери.
«Я пришла на ваш зов, – начала птица Гамаюн, стараясь не смотреть в зал, чтобы не погрузить его в сон. – Я тронута вашим желанием меня видеть, и слышала все ваши вопросы. Я тоже в каком-то смысле птица, а вы здесь так много говорили о смыслах, что я не удержалась и решила посетить тех, кто считает меня близкой по крови. От такой аудитории у меня нет секретов, поэтому я готова ответить на любой интересующий вас вопрос».
Зал безмолвствовал. Решив, что вопрос от человека будет неуместным, я слегка подтолкнул сидящего со мной по правую руку престарелого лебедя-шипуна.
Лебедь неохотно поднялся и пошипел:
– Как вы, наверное, могли слышать, у нас в дискуссии прозвучало мнение, что вы знакомы с тем, что было до Сотворения мира. Опять же многие здесь сетовали, что всё-то мы понимаем по-разному, и наше субъективное восприятие не позволяет нам мириться с истиной. Хотелось бы попросить вас ответить нам о том, что было до Сотворения всего лишь одним словом, не вдаваясь в детали и не описывая всех обстоятельств, которые мы, наверное, понять и не сможем.
– Хорошо, я вам отвечу одним словом: жизнь. И чтобы она расцветала повсюду, было достаточно досчитать до пяти. И сейчас при счёте пять жизнью полнится любое творение. Всё очень просто, в счёт до пяти укладывается весь алгоритм пробуждения к жизни для любой сущности. Вы помните этот алгоритм не благодаря забытому поэту, а потому что это и есть истина. Однако вам сложно представить, что будет дальше, за этой окраинной цифрой «пять». И вы всеми правдами и неправдами желаете узнать своё будущее. Но знать его не нужно для вашей же пользы. Как для вашей же пользы надо научиться многое забывать. И прежде всего – забыть меня и то, что я вам сейчас говорю.
После этих слов на мои ресницы опустилась сладкая приятная тяжесть. Многие птицы тоже подобрали под себя лапки и засунули головы под крыло. Над залом повисла липкая, сонная тишина.
Очнулся я от резких хлопков крыльев и какой-то шумной оживлённой суеты. Сосед мой, лебедь-шипун, ещё не вполне проснувшись, лениво перебирал лапками и пытался осторожно двигать крыльями, разминая их после глубокого сна. Лектор вернулся в зал и стоял около микрофонной стойки, задумавшись и понуро опустив голову.
Наконец, все оправились, и зал вновь наполнил привычный предлекционный шумок. Лектор вымученно улыбнулся и поблагодарил своих слушателей, призвав их расходиться спокойно, не толкаясь в дверях и не устраивая заторы.
Впрочем, эти наставления были излишни: птицы ещё не вполне пришли в себя и не сбросили с себя окончательно свой недавний недолгий сон. Лектор тоже никуда не спешил, наблюдая, как птицы медленно и степенно покидают зал. Вдруг что-то его осенило, он схватил клетку и бросился к микрофону. Подняв клетку над головой, он протараторил скороговоркой, широко распахнув золочёную дверцу:
–  Желающих попрошу сюда!
Только никто не откликнулся и не обернулся.
«Ну и ладно», – сказал себе под нос лектор и выжидательно стал против рубильника, чтобы обесточить зал, когда последняя птица его покинет. Но последней оказалась не птица, а я, ибо задержало меня в зале красивое радужное перо на полу возле демонстрационного столика. Поднять его я так и не решился, поскольку был уверен, что оставлено оно было вовсе не для меня, а специально для лектора. Вещая птица его здесь бросила, дабы он понимал, что ему ничего не привиделось и не приснилось. Пусть он знает, что хоть птица Гамаюн и эндемик Вырия, но иногда может покидать свой вечнозелёный сад и оказываться в земных краях, куда на лето прилетают самые обыкновенные перелётные птицы.