Пернатый квартал. Воронёнок

Он появился весной, когда Москва только начинала просыпаться после долгой зимы.
Ворон нашёл его случайно. Пролетал над Патриаршими прудами, возвращаясь с ночных раздумий, и вдруг услышал тонкий, жалобный писк. Ворон снизился, покружил над кустами и увидел под старым дубом — того самого, что помнит ещё Пушкина — маленькое чёрное существо. Оно сидело на земле, дрожало и пищало.
Ворон опустился рядом.
Птенец был совсем крошечный. Глаза ещё не раскрылись как следует, перья торчали в разные стороны, клюв — непропорционально большой для такого тельца. Он пищал и открывал рот, прося еды.
Ворон огляделся. Гнездо было где-то высоко, в дупле дуба. Но оттуда не доносилось ни звука. Никто не прилетал. Никто не откликался.
Ворон понял: птенец остался один.
Он не думал. Просто подхватил малыша клювом, поднял и полетел. Сам не зная куда. Просто прочь от этого места, где смерть уже протянула свою тень.
Он приземлился на крыше высотки на Котельнической — там, где жил Сокол. Тот как раз сидел на шпиле, глядя на город.
— Что это? — удивился Сокол, заметив в клюве Ворона чёрный комочек.
— Птенец. Остался один. Не знаю, что делать. — Ворон осторожно положил малыша на бетонный выступ.
Сокол наклонил голову, разглядывая.
— Это воронёнок, — сказал он. — Маленький. Голодный.
— Я знаю, что он воронёнок! — огрызнулся Ворон. Но тут же замолчал, глядя на пищащий комочек. — Я просто не знаю, что с ним делать. Я не выкармливал птенцов. Я вообще никого не выращивал. Я всегда был один.
Сокол посмотрел на него долгим взглядом.
— И что ты будешь делать?
Ворон молчал. Он смотрел на птенца, который дрожал, открывал клюв и жалобно пищал. В этом писке было что-то такое, от чего старый чёрный Ворон — свидетель истории Москвы, рассказчик, мудрец — вдруг почувствовал себя маленьким и беспомощным.
Птенец открыл глаза. Мутные, ещё не понимающие, но уже смотревшие на мир. Он посмотрел на Ворона. И затих.
— Ладно, — сказал Ворон. — Пойдём. Я что-нибудь придумаю.
Он подхватил птенца и полетел. Вниз, в город. К тем, кто знал, как выкармливать малышей.
Ворон приземлился во дворе, где жил Чик. Воробей как раз завтракал крошкой булки на подоконнике.
— Ворон! — удивился Чик. — Ты чего такой взъерошенный?
— Вот, — сказал Ворон и продемонстрировал птенца. — Нашёл. Не знаю, что делать.
Чик подлетел ближе, посмотрел на малыша опытным глазом.
— Воронёнок. Совсем кроха. Ему нужно есть каждые два часа. Кормить можно размоченным хлебом, творогом, мясным фаршем... — он перечислил, загибая крылышко.
— Стой, стой! — перебил Ворон. — Я не... Я не умею. Я никогда не кормил птенцов. Я вообще не из тех, кто заботится. Я рассказываю истории. Я наблюдаю. Я не воспитываю.
Чик посмотрел на него.
— Значит, научишься.
Ворон открыл клюв, чтобы возразить, но не нашёл слов. Он посмотрел на птенца, который доверчиво прижался к его крылу, и вдруг почувствовал странное тепло где-то в груди.
— Я не умею, — повторил он. Уже тише.
— Научишься, — снова сказал Чик. — Никто не умеет сразу. Даже воробьи. Особенно воробьи.
Так у Ворона появился птенец.
Он кормил его. Размачивал хлеб в луже, собирал мошек, ловил червей (это было отвратительно, но Ворон делал это). Он грел птенца. Он сидел с ним рядом каждую ночь, слушая, как тот дышит. Он боялся. Боялся, что не справится, что сделает что-то не так, что малыш умрёт по его вине.
А птенец рос.
Через неделю он покрылся тёмным пухом. Через месяц — начал пробовать летать. Вставал на край гнезда, которое Ворон соорудил на крыше сталинской высотки (Сокол уступил место — сказал, что всё равно предпочитает шпиль), и махал крыльями смешно и неуклюже.
Раз за разом. Он падал, Ворон подхватывал его, и они начинали снова.
— Ты не умеешь, — каркал Ворон, встряхивая малыша. — Ты не летаешь, ты падаешь!
— Ты же меня поймаешь! — радостно пищал Воронёнок.
— А если я не поймаю?!
— Ну, тогда я полечу сам.
Ворон смотрел на маленькое нахальное чёрное создание, которое смотрело на него с доверием, — и чувствовал, как что-то в его чёрном сердце тает.
Он не замечал, как меняется. Раньше он был мудрым Вороном, который наблюдал со стороны. Теперь он был Вороном, который боялся. Боялся, что малыш упадёт, разобьётся, простудится, его утащит кот...
Он впервые за долгое время чувствовал себя живым.
Однажды вечером — это было уже в июне, когда Москва стояла в тёплой зелёной дымке — Ворон сидел на крыше и смотрел, как Воронёнок пытается поймать муху. Малыш прыгал, подскакивал, раскрывал клюв и снова промахивался. Это было смешно и трогательно.
Рядом приземлился Сокол.
— Ты изменился, — сказал он.
— В чём?
— Ты стал другим. Ты больше не сидишь на крыше и не смотришь на всех сверху. Ты спустился.
Ворон усмехнулся:
— Пришлось. За этим маленьким чертёнком глаз да глаз нужен.
— Нет, — покачал головой Сокол. — Не поэтому. Ты стал мягче. Ты улыбаешься. Я раньше никогда не видел, как ты улыбаешься.
Ворон посмотрел на Воронёнка, который наконец поймал муху и гордо показал её, держа в клюве.
— Дурак ты, — сказал Ворон. Но в голосе его не было злости.
Сокол посмотрел на него внимательно.
— Ты его любишь, — сказал он. — Знаешь, что это такое?
— Что? — насторожился Ворон.
— Это когда ты готов отдать всё, лишь бы он был в безопасности. Это когда ты думаешь не о себе, а о нём. Это когда ты рад, что он есть. Это любовь, Ворон.
Ворон замолчал. Он смотрел на Воронёнка, который кувыркался на крыше, и впервые за всю свою жизнь не находил слов.
— Я не знаю, — тихо сказал он. — Я никого не любил раньше. Я думал, что любовь — это слабость. Что можно быть свободным только тогда, когда никого не жалко.
— А теперь?
Ворон подумал.
— А теперь я боюсь. Боюсь, что с ним что-то случится. Боюсь, что я не смогу его защитить. И это страшнее, чем страх за себя. Но почему-то я впервые чувствую, что живу по-настоящему.
Сокол кивнул.
— Это и есть счастье, Ворон. Когда страх за другого становится сильнее страха за себя.
Ворон посмотрел на него, потом на Воронёнка. Ветер шевелил его чёрные перья. Внизу гудела Москва.
— Кажется, я начинаю понимать, о чём ты говоришь, — сказал Ворон.
Воронёнок рос не по дням, а по часам. Осенью он уже летал, охотился, знал Москву лучше, чем Ворон в его возрасте. Он был дерзкий, любопытный и невероятно живой. Он летал над садами, над крышами, над набережными — и всегда возвращался.
— Ты куда летаешь? — спрашивал Ворон.
— Смотреть Москву! — отвечал Воронёнок, и глаза его блестели.
— Что там смотреть? Я всю её видел.
— Ты видел, но замечал ли?
Ворон замолкал. Воронёнок умел задавать вопросы, на которые не было ответов.
Однажды вечером Воронёнок сидел рядом с ним на крыше и смотрел на закат.
— Расскажи мне историю, — попросил он.
— Какую?
— Любую. Ты же рассказчик. Расскажи мне про того голубя, который нашёл кольцо. Или про воробья, который спас котёнка. Или про пингвина.
Ворон улыбнулся — одними уголками клюва.
— Ты их всех знаешь.
— Знаю. Но хочу услышать от тебя. Хочу услышать, как ты их рассказываешь.
И Ворон начал рассказывать. Он рассказывал про Плюха, про Чика, про Селезня, про Кляксу, про Сокола. Он рассказывал истории счастья, которые видел за свою долгую жизнь.
А Воронёнок слушал. И в его глазах горел огонь.
Когда Ворон закончил, Воронёнок сказал:
— А теперь расскажи про себя.
— Про себя? — удивился Ворон. — Я не умею.
— Все умеют. Ты просто не пробовал.
Ворон подумал. И стал рассказывать. Про свою свободу, про одиночество, про то, как он летал над городом и не знал, зачем живёт. Про то, как встретил Сову. Про то, как нашёл Воронёнка.
И когда он закончил, он почувствовал, что на душе у него светло.
— Ты понял, что я тебе скажу? — спросил Воронёнок.
— Что?
— Счастье — это когда тебя любят. И когда ты любишь. А всё остальное — просто фигня.
Ворон смотрел на него. На этого маленького чёрного птенца, который однажды упал в кусты у Патриарших прудов и запищал.
И понимал: Воронёнок был прав. Всё, что он делал раньше, всё, что он знал, — было просто жизнью. А счастье пришло только тогда, когда в его жизни появился кто-то, ради кого стоило жить.