Воскресный крематорий

               

               
                Воскресный крематорий


А ресторан – воскресный крематорий, морепродукты и разбавленный коньяк
Разнообразие простых аудиторий, где смех и грех, и медленный мышьяк
Директор был похож на тополиный пух, пришел под градусом и слеп, и глух
Завернутый в сплошную эйфорию, чтобы вниманье ощущать к себе
И пить шампанское без неудобной пробки, но только после пятой рюмки водки,
Сняв шляпу класса «пчеловод»


И дама с ним была с коварными глазами, а волосы, как груда мытых макарон,
эскорт на яхтах, не иначе…, Директор был в душе Пигмалион
Дарил ей мертвые цветы – частичку смерти и поднимал родной тестостерон,
Чтоб быть подобно самоцвету и подражать белогвардейскому аскету
С шампанским в крепости холености руки…


На кураже пульсировала водка изнутри, лицо испорчено и покраснели скулы
и, как пробитые торпедой корабли, витиеватые слова тонули,
процеживаясь в ресторанном сквозняке, где в горло водку запихнули
Широкий обеспеченный тупик для быстрых ползаний в алкоголической среде,
Где кайфожорец за истерзанным столом вставал с величием сердечного согласья,
держа в руках закрытую бутылку, где пробка лишь препятствие для счастья

 
Пейзаж январской бледности в окне, и рады все застольной болтовне
Директорские мысли по спирали, как появлялись…, так же быстро исчезали,
Включив закон Первейших мнений арифметически несложных уравнений
На пробке от шампанского директор сжал кулак:
Стрелять иль вынимать? Шекспир не спит — вот в чем вопрос!
Он время все же сократил, чихнул от дыма папирос…
И больше не держал он зубы в ножнах и пробку от бутылки откусил
   

О, Боже! Что же с воспитаньем?
Есть кустик сорняка в питательной среде,
Фальшивый взгляд и зависть к самому себе…               
Как каракатица он шевелился на банкете, что собирает новые чернила в животе,
чтоб весело и дальше плюнуть пробкой…
Кадык под горлом бегал, как затвор винтовки…, а крест-распятие на золотом жгуте
Подпрыгивал меж пуговиц рубашки, где пятна йода на грудной махре,
И лацкан у костюма почесывал он жалом маникюра


«Кудесник» пьяный с толстой сигаретой все время чью-то вишню вспоминал…
Он мистик сигаретных диалогов, в национальности – согретый маргинал
Упоминал он вишенку на торте…, кто лексиконом слаб и слаб воображеньем,
Та вишенка давно у всех сгнила, опасной плесенью давно она покрылась,
а у меня остался Ананас на сказочном изысканном пирожном
В интерпретации со вкусом всевозможным под хлебный и ядреный квас,
Где вместе с ним Имперский Золотой Пятак и белокрылый Серафим, смотрящий
за Прошлым, Будущим и Настоящим…


Отдел бухгалтерский стал выделять слюну на кулинарные застольные картинки
чужой еды бессмысленной поминки, но есть не мог, пока Директор
вещал, как полупьяный лектор в неистовстве напыщенного хвастовства,
Нанизывая бисерА на кружева…, играя роли просвещенного волхва,
кудесника и колдуна-поэта…, романтика для скучного банкета,
Где все пришли пожрать, напиться, покурить и снова восвояси удалиться
   

Амбассадор тревожного расстройства смотрел вперед вьетнамскими глазами,
Захлебываясь в призрачном угаре и сигаретном дыме ресторана,
который жег глаза и слезы вынимал…
Он много врал, читая сказку с металлическим лицом
Скребло во взгляде помутнение рассудка, а в голове тревожный звук жужжал,
И легкий бес цитировал смешную прибаутку…


Плёл о плачевности различных катавасий
в порыве внутренних телесных разногласий…
У поз Директора обмякли ноги, а сердце вскрикнуло в панической тревоге,
В последний раз напоминая о себе, что в венах кровь нужна,
А не отравленная сказочная ртуть, бутылочно-химическая муть
Гнилого ядовитого потока, где слесарь не уснул, а просто умер,
Отправившись в канализационный люк…


За всем трагедия стоит, с трагедиями часто дружит…
так кем-то создан этот субъективный Мир, он постоянно неуклюжен
Директор навсегда все зубы в ножны зачехлил,
и больше не кусал он пробки от бутылок…
А тот, кто это видел поступил почти, как Цезарь:
пришел, увидел, усмехнулся и забыл…