Феликс

После того как в его городе и в стране закрылось последнее русское издательство, Феликс несколько раз слетал в Москву и Питер, побывал в Минске, вёл долгую переписку с русскоязычными литературными журналами в Америке, Канаде, Австралии и даже в Новой Зеландии, но… Всё безуспешно.
Амбиции были у всех, а денег — ни у кого не было. Так, во всяком случае, говорили абсолютно все, если речь заходила о деньгах в качестве гонорарп.
И тогда Феликс решил репатриироваться. Всё-таки из всех стран, по которым раскидало бывших соотечественников, в Израиле у него, как у писателя, шансов больше всего. Так он думал.
Был ещё, правда, вариант с Германией, но после визита в эту страну у него остался неприятный осадок.
Связано это было вовсе не с Холокостом, а с тамошней публикой. Приходившие на его концерты эмигранты отвечали на звонки прямо во время выступления и не считали нужным ни выйти, ни хотя бы извиниться. Они продолжали говорить, выходили и заходили, ели, разговаривали.
У Феликса сложилось ощущение, что он для них — просто фон.
— Климат для вас не слишком подходящий, — предупредила его врач перед отъездом.
Феликс в ответ только рукой махнул.
— Самый неподходящий для меня климат теперь здесь, — угрюмо буркнул он.
Врач внимательно посмотрела на него и ничего не сказала, только едва заметно усмехнулась.
В молодости он был хорош собой, остроумен и умел шутить по любому поводу. В этом и состоял его талант, позволивший сделать неплохую карьеру — сначала в качестве фельетониста, а потом и писателя.
В те далёкие времена, о которых Феликс теперь вспоминал, тяжело вздыхая, писателей и вообще людей одарённых умели ценить. После первых его опусов у него нашлись покровители, благодаря которым он стал востребованным автором, печатался в центральных изданиях, ездил за рубеж.
Проблема с весом у него была наследственная. Его родители, работавшие на хороших должностях в Академии наук, любили побаловать себя сладким и печёным и, будучи ещё не старыми людьми, стали похожи на два пивных бочонка.
В свои шестьдесят Феликс выглядел так же, как когда-то его родители. Он плохо переносил жару и поэтому поселился в этом курортном украинском городе, откуда до границы было рукой подать.
В былые времена жить в провинциальном курортном городке с древней архитектурой, в уединении, но постоянно заявляя о себе новыми публикациями в столице огромной страны, выглядело особым шармом.
Но потом он вдруг стал никому не нужен.
Он внимательно смотрел на себя в зеркало, когда брился или ревниво ухаживал за своими роскошными, аристократическими усами.
Можно состариться, стать лысым, жирным, потливым, но усы — это как символ, как знамя. Время над ними не властно.
Стоя перед зеркалом, он думал о происходящих переменах и никак не мог понять их причину.
Да, прежней страны нет. Да и его, прежнего, тоже уже нет. Но усы — на месте. И пишет он не хуже, чем прежде.
— Нет, он будет ещё востребован! — решил Феликс и, закончив с усами, решительно отошёл от зеркала.
Именно тогда у него и созрело окончательное решение репатриироваться.
Надев костюм и прихватив фетровую шляпу, он направился в еврейскую общину, членом правления которой являлся много лет, со дня её основания.
Когда-то его прочили в председатели, потом — в главреды еврейской газеты. Но тогда он отказался: это было слишком мелко для него.
Сейчас он, пожалуй, согласился бы. Но теперь никто не предлагал. Председательшу он недолюбливал. Впрочем, это было взаимно.
Но все дороги вели через неё — Фиру, уже лет двадцать ничем, кроме еврейских дел, не занимавшуюся. За глаза её так и называли: «профессиональная еврейка».
Оформление виз, билеты и всё прочее тоже оформлялось через неё.
Отъезд Феликса как-то сразу их примирил. За долгие годы руководства общиной неглупая от природы Фира научилась извлекать пользу из всего — для себя.
А из отъезда известного в прошлом писателя легко можно было сделать событие, которое потом не раз использовать для самых разных мероприятий.
— Я уезжаю, — коротко сказал Феликс у Фиры в кабинете. — На Землю обетованную, — многозначительно добавил он.
Фира тут же расцвела.
— Феликс, дорогой, я так рада!
— Чему ты рада? — угрюмо посмотрел он на неё.
— Я всегда была сионисткой!
— Почему же ты до сих пор не в Израиле?
Улыбка моментально исчезла с её лица.
— Видишь ли, — с расстановкой сказала она, — я нужна людям здесь.
Феликс ухмыльнулся.
— Я думаю, там, — тут же перевела она разговор в правильное русло, — тебя оценят как подобает ценить выдающихся писателей!
Феликс тут же размяк.
— А пока, если ты не против, мы бы хотели опубликовать интервью с тобой для нашей газеты. После творческого вечера. Я готова выделить средства из нашего скромного бюджета. Ты не против?
Феликс был польщён и без всякого кокетства тут же согласился.
На его бенефис и одновременно отвальную собрались в основном пенсионеры. Они от души смеялись его шуткам, популярным в семидесятые, и, кто мог, покупали его книги. За один вечер ему удалось продать тридцать экземпляров из нераспроданного запаса.
Феликс подумал о том, что, если устраивать такой бенефис каждый месяц, это было бы для него хорошим подспорьем.
Но билеты были куплены, и багаж отправлен.
Писатели отличаются от простых смертных тем, что в дорогу с собой обязательно берут и свои книги. У кого-то они умещаются в дорожную сумку, а у кого-то — в огромный багажный ящик.
У Феликса получилось что-то среднее. Он собрал все свои нераспроданные книги, все самые нужные вещи и репатриировался.
На Земле обетованной Феликса встретили благосклонно: дали денег на первое время и комнатку в общежитии для пожилых репатриантов.
Феликс решил, что на первое время этого вполне достаточно. А дальше — он сам.
И он начал ездить по стране, встречаться с писателями, чиновниками от культуры, депутатами и политиками.
Принимали его радушно, обещали помочь, и он в благодарность дарил обещавшим свои книги с авторским автографом — за неимением ничего другого.
Феликс было приуныл, но его обнадёжил учившийся в раввинской семинарии сосед:
— Ты, считай, начинаешь жить заново. Вот и представь себе, что ты ребёнок, который учится ходить, разговаривать, узнавать всё вокруг.
Феликс проникся этой мыслью и мысленно же ежедневно измерял свой рост — насколько он вырос в своём и в общественном сознании.
— Как репатриант я уже не только вырос, но и возмужал, — говорил он себе. — Я уже ни от кого ничего не жду, не надеюсь на чудо… Просто работаю.
Он действительно что-то писал каждый день. А когда не писал, гулял по дорожкам сквера перед общежитием для пожилых и обдумывал сюжеты своих новых произведений.
Для стариков появление известного в прошлом писателя было событием исторического масштаба. Его узнавали, приветствовали, и очень скоро у Феликса образовалась свита из начитанных старушек.
Когда он выходил на променад для обдумывания новых сюжетов, его неизменно сопровождали несколько старушек, и каждая старалась рассказать что-нибудь важное из своей жизни, что, по её мнению, могло послужить основой для серьёзного романа.
— Муж у меня был ответственный работник, — рассказывала одна. — Но к людям он всегда относился мягко.
Другая предлагала ему услуги хилинга, а третья и вовсе хотела стать тренером его личностного роста.
Феликс старался не слушать их болтовни и вообще абстрагироваться от внешнего мира.
Силой воображения он пытался создать вокруг себя непроницаемый скафандр, чтобы через него не проникали назойливые, как мухи, старушечьи речи.
Но ничего не помогало, и однажды Феликс не выдержал:
— Да поймите же наконец! Я — творческий человек! Поэтому иногда мне нужно побыть одному, что-то обдумать, вспомнить, ухватить…
Обиженные старушки ушли, и с тех пор он гулял по единственной аллее сквера в гордом одиночестве.
Все обещанные ему должности, работы и подработки оказались пустыми словами. Никто Феликсу не звонил.
Возможно, причиной этому, хотя бы отчасти, был Гутгерц — старый газетчик, когда-то подвизавшийся в «Литературке», а после репатриации бессменно редакторствовавший в приложении к одной из русских газет.
— Однажды перед выборами в мэрии зашла речь о Феликсе как о возможной кандидатуре на должность главреда экспериментального молодёжного издания.
— Этот старый хрыч может говорить только о себе и своих книгах, — презрительно бросил Гутгерц. — Да и что он может понимать в нашей жизни?
Судьба, однако, всё-таки улыбнулась Феликсу. Но только один раз и едва заметно.
Его вдруг пригласил выступить перед местной публикой очень известный в узких кругах писатель Самуил Бердичевский.
Вообще-то Самуил до выхода на пенсию был железнодорожником и получал неплохую зарплату, пока железная дорога находилась в коматозном состоянии.
Всё своё свободное время Самуил тратил на написание опусов, которые издавал за собственный счёт. А когда железная дорога пришла в себя и заработала, Самуил вышел на пенсию и открыл творческую студию для местных литераторов.
Казалось, все поэты и писатели предпочитают именно этот провинциальный городок и съезжаются сюда со всех концов нашей еврейской родины.
Их было так много, что его творческая студия не вмещала всех желающих.
Будучи человеком отнюдь не бедным, Самуил начал выпускать собственный альманах, в котором публиковал свои опусы и тех, кто ему нравился.
В Феликсе он увидел возможность срубить немного политического капитала.
Он дал объявления в газетах о творческом вечере известного литератора с возможностью после выступления мэтра приобрести его книги со скидкой.
Феликс ухватился за такую возможность и даже арендовал минибус, на котором привёз целых двести экземпляров своих книг.
После вступительного слова Самуила и выступления ответственной за культуру при мэрии Феликс поднялся на трибуну в большом зале местного дворца культуры, протёр очки, прошёлся по своим шикарным усам, после чего достал из внутреннего кармана пиджака листки школьной тетради с написанными от руки опусами.
Откашлявшись, он начал читать по бумажке, ни разу не взглянув на слушателей.
Читал он долго — часа полтора — и всё никак не мог остановиться.
Сначала его слушали внимательно, но потом всё больше народу начало зевать, а в конце и вовсе бесцеремонно покидать зал.
Монотонный голос Феликса и его рассказы о прежней жизни, которой давно нет и которую мало кто уже помнит, мало кого тронули.
Шутки о человеке, который попал в баню в джинсах и не может их снять из-за сломанного замка, и о собачке, которая справляет нужду, но совсем незаметно для окружающих, выглядели банально.
Общения с публикой тоже не получилось. Феликс с надеждой смотрел в зал, но вопрос ему задал только один человек:
— Так вы таки из Бельц?
— Да, я из Бельц, — с достоинством ответил Феликс, поглаживая усы.
— И где вы там жили? — спросил тот же голос.
Феликс ответил.
На какое-то время в зале воцарилась тишина, но потом кто-то спросил:
— А вы знали в Бельцах семью Рабиновичей?
— Нет, я не знал Рабиновичей, — еле сдерживая раздражение, ответил Феликс.
— Не понимаю, — пожала плечами дородная дама, задавшая этот вопрос. — Как можно жить в Бельцах и не знать Рабиновичей?!
Публика стала расходиться. Из двухсот экземпляров было продано всего пятнадцать, так что Феликсу пришлось снова заказывать минибус — на этот раз, чтобы отвезти книги обратно в общежитие.
После этой истории его больше никуда не приглашали, и по вечерам он бродил по аллее возле своего общежития в полном одиночестве.
Однажды прямо на этой аллее он упал и спустя минуту умер от сердечного приступа.
Кроме нераспроданных книг в его комнате, нескольких костюмов, фетровой шляпы и летней одежды, осталось несколько ящиков с бумагами, на которых были старательно наклеены бирки с надписями: «Черновики», «Подготовительные материалы», «Сюжеты».
Никто не стал разбирать эти ящики, а книги исчезли в один момент.
Куда они могли исчезнуть, никто не интересовался.
Но все пытались решить одну головоломку: как такое количество книг можно было унести за один раз?