Молитвенная тишина

Свечка, вот что приходило на ум. Всегда покупают свечку, если надо остановить стремящуюся вниз лавину, Особенно, если на пути её дрожит всё, что дорого. И Глеб заскочил в поселковую церковь, больше похожую на простой дом с самодельным куполком и православным крестом над ним.
Но не важна архитектура. Важно, есть ли тут свечки.
Тощий старик с вытянутым лицом открыл скрипучую железную калитку и, прищурившись, долго рассматривал лицо Глеба. Наконец, осознав, что перед ним незнакомый человек, шагнул в сторону, пропуская гостя во двор.
– Храм закрыт, батюшка уехал в Епархию, – просипел он и, поглядывая на Глеба через плечо, зашаркал вглубь двора, увлекая гостя за собой, как блесна увлекает рыбёшку.
Глеб пошёл.
– А вы… Батюшка старый? На пенсии или… Кто?
– Я, – удивился старик, будто здесь было у кого ещё спросить о том, и не оборачиваясь, представился. – Нет. Я сосед, там мой забор, я по соседству с храмом. Ну я, вот. Ухаживаю за огородом Христа ради. Для воскресной школы, для обедов. Внучка там у меня.
За церковью, у ветхого, как сам церковный сосед, деревянного домика, старик уселся на край скамейки, явно предлагая Глебу сесть рядом и, глядя снизу вверх, принялся "подаивать" свою узкую бородёнку, похожую на бесплодное козье вымя.
Но Глеб остался стоять - времени было позарез.
– Мне бы свечку поставить, понимаете? – громче и торопливее обыкновенного сказал Глеб.
Старик-огородник не ответил, а только снова пристально рассмотрел лицо нетерпеливца, с некоторым вызовом глядя внимательными глазами из-под белых бровей. Наконец, что-то в его медленном уме сомкнулось в мысль:
– Никак невозможно: церковь уже закрыта, а батюшка уехал, – и он указал рукой на простенькое дощатое крылечко на входе в храм, имея ввиду большой навесной замок на давно некрашеной, железной двери. – Закрыто! А что такое особенного у вас?
Особенного… Ничего такого особенного у Глеба не произошло. Но ждать, пока произойдёт, пока сорвётся небо, свалится, прижмёт и раздавит всю его жизнь… Нервов у Глеба не хватало.
– Да так… Всё как-то рассыпается, много психую, понимаете? – ответил Глеб уклончиво и глянул в глаза старика поглубже, чтобы уловить, понимает ли тот.
Но огородник хмуро опустил брови, наклонил голову в мудрой задумчивости, и Глебу не осталось ничего, как глядеть на поблёскивающую сквозь белый пух лысину старика.
– Свечку просто. Может, где-то здесь поставить, или как? На крыльце? Есть у вас свечка? Я заплачу, сколько надо. Даже больше, – Глеб хлопнул себя по карману джинсов, в котором ютился тощий кошелёк, опять глянул на крыльцо. А оттуда на железную калитку, за которой стояла его машина. Время не терпело, и Глеб не терпел вместе с ним.
– Нет, никак невозможно, – наконец откликнулся старик таким голосом, будто эта невозможность радовала его больше всякой возможности. Если бы не церковь, Глеб даже решил бы, что ехидным голосом. Но в церкви он так решать не дерзнул. Но сосед-огородник заметил его напряжение: – Вы так нервно… Вам нужно что-то понять. Да я-то… Огурцы, помидоры…
– Что понять? – ничего не понял Глеб и снова уставился на странного старика. Идея со свечкой явно сорвалась, и буря, сжатая было этим неясным в своей механике образом, снова заколотилась в сердцебиении.
– Тишина нужна, – медленно ответил огуречно-помидорный мудрец, уклончиво глядя куда-то вниз, под ноги. И, словно откликаясь на его взгляд, у его ног ниоткуда появилась рыжая брюхатая кошка и стала тереться о штанины старика. – Молитвенная. Я читал тут. Книгу у батюшки. Сам-то я не прям уж так… Огород только, Христа ради. Чтобы внучке. А так… Но вещь точная - тишина!
И он многозначительно посмотрел на Глеба с величественностью царя, сидящего на троне и ведающего всеми тайнами царства.
– Молитвенная, – повторил Глеб, снова глянул на старика с оценкой и уже без оглядки на церковь. А потому, махнув рукой, молча и резко развернулся и широко зашагал к выходу со двора.
Нет понимания, нет и делания. А старик и сам не уверен.
Но калитка не выпустила Глеба: шагнуть во внешний мир, так и не сделав ничего, он не смог. Знал, что там, за калиткой поджидало его.
Надежды там не было.
Но не знал, есть ли она здесь, в церкви.
Пришлось вернуться.
– Что за молитвенная тишина? – спросил он, насколько мог спокойно, хотя и сам видел своё раздражение.
– Суета сует, все наши проблемы. Нужна тишина в душе, иначе не увидишь что и для чего делается, а сам только набуровишь глупости, – ответил старик с горечью опытного, стараясь избегать прямого взгляда в лицо Глеба. – Я так и прожил. Но! Теперь знаю: нужно войти в тишину, что бы не происходило, и дать Богу место в своей жизни. Не свечкой, а молитвой.
– Не свечкой, а молитвой, – вздохнул Глеб, задумался и от того как-то внезапно ослаб и устал, тяжело уселся на некрашеную деревянную скамейку рядом со сторожем и тоже стал свою обувь и довольную кошку, усевшуюся промеж человеческих ног. – И что будет?
– Не знаю, – честно ответил старик. – Я недавно прочитал… Что-то будет. Но в тишине, это точно будет что-то другое, я думаю.
– Так вы не знаете? – глянул Глеб на сторожа, едва сдержав новый порыв весьма нецерковных чувств. – А что ж тогда вы? Шутите…
Впрочем, он прервал свой упрёк, потому что других идей, кроме этой загадочной молитвенной тишины, у него не было. И рядом с безжалостной пустотой довод вроде "будет что-то другое" показался ему достаточно весомым.
– Иисусова молитва, – пробормотал огородный "богослов" куда-то кошке. – Хотя бы упрощённо. На вдохе "Господи", а на выдохе "помилуй". И так, пока дух не успокоится. Потом опять, когда приходит суета, потом ещё. И ещё, и ещё. И так можно пройти через всякое испытание. Такое вот.
– Правда? – звучало одновременно логично и нелогично. Стоит ли это усилий? Да и каково дело? И усилием не назовёшь. – А вы сами пробовали такое?
Старик не ответил, только медленно поднялся, глянул на Глеба вскользь и побрёл к калитке.
Глеб намёк понял, пошёл за ним.
– Пробовал, – наконец ответил старик уже стоя сбоку выхода со двора, как швейцар. – И ещё пробую. Получается тишины иногда. День-другой, сам удивляюсь, как всё вокруг перемененяется. А потом утонешь… Но другого пути нету. Другие я тоже пробовал. Уж такие мои годы… Но вот что понял: если всё валится и рушится, надо как-то иначе жить начать. По-другому, насколько можешь. И не может быть, чтобы вослед и жизнь не переменилась. Перетерпеть только это надо в себе поначалу. Перемены эти.
Глеб, не глядя, кивнул на прощание, запрыгнул в свою битую "Газельку" и уставился на приборную доску, пытаясь решить, искать ли эту пресловутую молитвенную тишину.
Калитка со скрипом захлопнулась, и старик, сутулясь, медленно пошёл обратно за церковь, вглубь двора.
На скамейку уже не сел, а вошёл в свой домик, перекрестился на иконы и, закрыв глаза, погрузился в поиски тишины.
– Господи, Иисусе Христе, – прошептал он на вдохе и замер, обдумывая дальнейший текст хорошо знакомой молитвы. Но выдох прервала кошка, вечно недовольная своим положением: теперь, как только она вошла вслед за хозяином в комнатку, ей захотелось обратно на улицу. И она тонко и часто, как-то не по-кошачьи, запищала. – Ах ты пиявка! Ты же только что вошла, непутёвая!
Он шагнул к двери, выпустил кошку и снова вернулся к иконам. Там долго стоял, разглядывая резной киот с деревянными виноградинами, похожими на грозди "черри", и думал о том, стоит ли полить помидоры сегодня, или всё же пойдёт дождь.
– Господи, – наконец вдохнул он, вспомнив о молитвенной тишине.
– Мяу! – отозвалась кошка из-за двери.
Старик сжал кулаки, открыл дверь во всю, глядя на животное с упрёком.
– Что тебе надо? – прошипел он, чтобы не закричать, виновато глянул на иконы и… побрёл в огород. Поливать помидоры.
В тишине.


***

"Газель" сопротивлялась: опять старый замок зажигания заклинивал ключ, опять в самый торопливый момент машина становилась бесполезной.
– Давай же! Чтоб ты! – прорычал Глеб и задёргал ключом туда-сюда. – Заводись ты, консервная банка! Молитвенного покоя на тебя не хватает!
Но "Газель" не умела молиться, а теперь и заводиться.
Глеб выдохнул, вдохнул, пытаясь применить старикову "свечку" к своему отчаянному подсвечнику.
– Господи, – произнёс он непривычное слово вслух. – По… Помилуй.
Жертва была пренесена: молитва состоялась. Впрочем, замок зажигания не знал об этом, а потому завести машину не удалось.
Глеб взрычал, выскочил вон, спрыгнув на хрусткий щебень обочины, и стал ходить вдоль кузова, дыша по инструкции.
Только минут через десять он успокоился, как-то всё же связав свою мысль с этим странным действом: обращением к Богу.
Спокойно влез обратно.
Спокойно вставил ключ.
Спокойно повернул.
Завелось.
Он медленно выдохнул, не зная, как благодарить Бога. И просто подумал внутрь себя "Спасибо, Господи" в надежде, что Бог слышит его и там.
"Газелька" задрожала, чихнула и побежала по дороге туда, куда рвался Глеб для своих сражений с окружающей действительностью. Низкое солнце вырвалось из-за облаков, резануло глаза, Глеб сощурился и уставился в будущее с вопросом. Хотя глаза его смотрели на давно знакомую привычную трассу.
Зазвонил телефон. Катька.
– Я еду, я уже мимо церкви, – отчитался Глеб без приветствий.
– Мне всё равно, – перебила его Катька. – Ты живёшь там, в машине своей. Вот пусть она тебе и остаётся. А дача мне. И не спорь, мы с мамой всё взвесили.
– Всё взвесили, – повторил Глеб, перед тем, как взорваться. Но, вспомнив о молитвенном покое, он съехал на обочину, остановился и вдохнул "Господи".
– Да, взвесили, – передразнила Катька. – Ты всё равно там никогда не появлялся, я всё сама пропалывала. А ты на своей машине женат, так и оставайся с ней.
– Помилуй, – выдохнул Глеб, когда Катька положила трубку.
"Газелька" снова вздохнула, завелась, тронулась, и дорога послушно легла под колёса.
Тишина не вошла в сердце Глеба, и ум его не отрешился от суетливых мыслей, носящихся в голове, как муравьи внутри своего муравейника. Но Катьке он не нагрубил, и эту победу хотелось отметить фейерверками и салютами. На что Глеб, правда, ответил приятным и обнадёживающим вздохом, в который "вшил" непривычное "Господи, помилуй".
Однако, фейрверк состоялся - по пути Глеб заскочил в магазин, наугад набрал продуктов и даже, поразмыслив, взял, сам не зная, зачем, полкило персиков. Чего не делал никогда, потому что никогда не имел в мыслях ничего, кроме "Газели", кондиционеров, розеток, холодильников и злого врага Степаныча. По совместительству - владельца их маленького предприятьица по установке и ремонту охладительных систем.
С полными пакетами, торопясь под мелко семенящим дождецом, вернулся в "Газель", как в дом родной.
Снова Катька:
– Я получила их, – всхлипнула она в трубку не то с горем в голосе, не то с обидой и даже обвинением. – Они сказали, что очень плохие. Что-то страшное. Такие анализы… Глебка… Мне немного осталось. Я умру молодой… Ты слышишь?!
– Подожди! – перебил её Глеб и снова "причалил" к обочине. – Что конкретно сказали? Какой диагноз? Не реви!
Но Катька всё захлёбывалась в страхе и обиде, а Глеб, не видя картины целиком, в раздражении и даже гневе, снова тихо задышал.
Катьку позвали к врачу, она бросила трубку. И Глеб ещё долго сидел и упрямо вдыхал своё "Господи, помилуй", пока не пришла хоть сколь-нибудь не вопящая на небеса тишина.
"Газелька" простонала, завелась, поехала.
Домики по обе стороны закончились, замелькали голые поля - Глеб выехал за посёлок. Осталось пролететь какие-то пятьдесят километров, соскочить с трассы на грунтовку, чтобы срезать путь, и всего через двенадцать километров тряски по "дороге" оказаться дома. Где, впрочем, хватало поводов для молитвенного дыхания.
Позвонил Степаныч.
– Резаков, ты где? Ты должен был уже здесь быть, мышкин кот! – прорычал он привычно атакующим тоном.
– Я установил, люди довольны, что тебе ещё надо, Степаныч? – огрызнулся Глеб, непроизвольно переключаясь на скорость повыше. – Я уже из посёлка выехал.
– Ты ещё там? – вскрикнул Степаныч. – Да ты… С тобой каши не сваришь, ты как черепаха, мышкин кот. Ты так никогда не отработаешь долг!
– Степаныч, это не мой должок, а? Не ты разве закупаешь оборудование? – Глеб почувствовал, как кровь приливает к лицу, к голове, к едким мыслям, выкладывающим в уме последовательности жёстких и хлёстких фраз.
Пришлось "срулить" на обочину и остановиться.
Степаныч ещё долго кричал в трубку об испорченных новеньких кондиционерах, о том, что виноват Глеб, и о том, что Егор куда лучше знает эту работу, что он надёжнее, и моложе, и шустрее. И много всего ещё такого, за которое Глеб имел моральное право и в зуб дать.
Но Глеб не давал: волна нахлёстывается на волну, не обнажая дна. А Глебу нужно было дно. Точнее, твёрдый берег. И он открыл дверь, свесил ноги на улицу и, слушая, как тёмные тучи на небе сотрясаются громом, молчал, вдыхая и выдыхая.
Только через полчаса он вернулся на дорогу - спокойный, твёрдый и чётко понимающий, что ничего не понимает.
Впереди уже замаячила эстакада большой федеральной трассы, когда снова позвонила Катька.
– Глеб, ну где же ты? Там у мамы микроволновка загорелась! Быстрее туда, я в больнице, мне никак! Кухня вся уже занялась!
– Как, занялась? – Глеб сбросил скорость, чтобы злость на тёщу не захлестнула его молитвенную тишину воплем возмущения, который всегда жил в нём своей отдельной, независимой от Глеба жизнью. Особенно, когда он думал о тёще.
– Так! Я говорила, что там розетка искрит! Сто раз тебе говорила! – возмутилась в ответ Катька, и всхлипнула в конце возмущения - видно, та дурная новость поедала её изнутри. – А ты… А я тут…
– Лечу, лечу, лечу! – оттараторил ответ Глеб и надавил на газ. Деревья лесополос замелькали быстрее, и дыхание вслед за ними тоже участилось: "Господи, Господи, Господи!"
Крыпные капли забили по лобовому стеклу. И дворники послушно слизывали их. Но не могли впитать их с двенадцатикилометровой грунтовки, поворот на которую промелькнул справа печальным красным треугольником.
Глеб даже притормозил, думая, не рискнуть ли напрямик.
Но в ответ на эту идею дождь загудел, горохом гремя по железной крыше.
– Чтоб ты! – стукнул Глеб кулаком по рулю, "Газель" чуть юльнула, и он взял себя в руки. Дыхание и молитва. Молитва и дыхание. Тишина.
На трассу он вылетел удачно и понёсся на юг на повышенной скорости - время никак не желало дать ему передышки.
Замелькали деревья, дома, поля, знаки. Замельтешили мысли, образы пожара, больницы, злое лицо Степаныча.
Прервала их только сирена гаишников: номер такой-то, принять туда-то…
Глеб глянул на спидометр - да, это превышение.
Сместился вправо, прижался к обочине, остановился, запоздало пристегнулся и встал на "ручник".
В зеркале заднего вида сквозь туман ливня прерывисто блестели синие и красные мигалки, от которых к нему двигалось яркое салатовое пятно - патрульный в дождевике.
– Господи, – спокойно вдохнул Глеб, уже не имея сил злиться или тревожиться. И выдохнул: – Помилуй.
Инспектор усталый и раздражённый.
И Глеб - усталый. Но спокойный.
Не столкнулись воды волнами, как гаишник не выкручивал негодяя, нарушившего правила. Тот молчал и со всем соглашался, шептал только что-то себе под нос.
Разъехались без споров. Впрочем, не дёшево.
Дальше Глеб двигался спокойно: сгорит ли дом? Выздоровеет ли Катя? Уйдёт ли она от него?
Она давно хотела. И, как объяснило ему это спокойное молитвенное дыхание - не хотела. А просто звала его к себе, в свою боль, в своё одиночество бездетной женщины среднего возраста, казнящей себя за неспособность родить. За никчёмность.
Отчаяние, вот что кричало в ней.
Да и в нём.
Только у него была "Газель" и холодильники, а у неё работа на проходной, редкие собеседники, частые мысли. Книжки, фильмы, чужое счастье.
Любимый знак, шириною в весь "потолок" трассы: "Добро пожаловать в Ростов-на-Дону".
И тут - Степаныч:
– Резаков, ты опоздал. Я уже Егора отправил, пусть устанавливает сам. А ты…
– Подожди, Степаныч! – отрезал Резаков. – Он опять испортит кондиционер, и ты опять его на меня навесишь.
– Не навешу, ты уволен, мышкин кот! – огрызнулся Степаныч, но как-то спокойно, без чувств. – Я Егора возьму вместо тебя.
– Но у меня "Газель", Степаныч, – попробовал Глеб убедить начальника, но тоже без чувств, а только сухой и почти равнодушной логикой. – Понимаю, это твой сын. Но совести ради него не теряй.
– Да иди ты, со своей совестью! – закончил Степаныч и положил трубку. Как раз удачно, на красный свет светофора: остановка, пауза, дыхание.
– Господи, помилуй, – дышал Глеб, чувствуя на лице неуместную блаженную улыбку. Сам не зная, откуда взявшуюся. Что есть? Неизвестно. А что и видно, то не обязательно есть. А что есть - того не всегда видно. Но достоверно только одно: Господи, помилуй.
В садах узкие улочки в одну машину, дождь, не пробиваемый ни взглядом глаз, ни светом фар, и сосед, перегородивший дорогу.
Глеб притормозил за два адреса до своего дома, встал, заглушил и молча уставился в стихию, бушующую во вне. Вздохнул устало, со стоном, открыл дверцу, и шум дождя загудел во всей своей громкой красоте.
Глеб спрыгнул в бушующую атмосферу и, сутулясь, чтобы струи не стекали за воротник, побежал домой, дыша своей молитвенной тишиной.


***


– Здрасьте! – на пороге появился незнакомец, лицо которого казалось частью давно забытого сна.
– Здрасьте, – отозвался Андрей Андреич. – Вам кого?
– Вас, – усмехнулся гость. Это был среднего роста, крепенький мужик лет сорока или чуть старше. Джинсы, рубашка, бритый подбородок, разумный улыбающийся взгляд. Как у старого знакомого. – Я как-то заскакивал сюда месяца три назад, ещё в начале лета. Вы меня молитвенной тишине научили, не помните?
Андрей Андреич сжал бороду в пучок, чтобы лучше думалось, и медленно восстановил в памяти начало лета. Что там было? Помидоры, колокол привезли, забор красили…
– Нет, не помню, – ответил он с сожалением. – И что я сказал?
– Что любые испытания можно преодолеть, если в молитвенной тишине. "Господи, помилуй". Вы говорили, что книжку прочитали. Не помните?
– Книжку помню. А вас… Никак невозможно вспомнить! – он поднялся, подошёл ближе, всмотрелся в лицо. Но не вспомнил. – И как ваши успехи?
– Хорошо! – с готовностью отчитался незнакомец. – До сих пор молюсь. Дышу и молюсь. Всё преодолелось - работы лишился, зато сейчас сам на себя работаю. Жена, вот, беременная уже четыре месяца. Врачи с этим делом запутались, то-то страху было. Что ещё? Да много всего. Толкает оно, как кажется, к одному. Но, если дать Богу место в своей жизни, то выруливает так неожиданно… Только тишина нужна. А не паника. Без тишины я сам, я с тишиной - и Бог со мной. Даже складно.
– Да, – подтвердил Андрей Андреич на всякий случай, чтобы гость не догадался, что тот его не помнит, книжку ту давно не читает и о молитвенной тишине давно позабыл. И они оба посмеялись неожиданной рифме.
Поболтали ещё, и незнакомец ушёл в храм - свечку поставить.
А церковный сосед остался у себя в домике, ошарашенный собственными идеями, позабытыми и сомнительными, но вдруг ворвавшимися в реальность.
Наконец, он встал против икон и вдохнул:
– Господи, Иисусе Христе.
– Мяу! – вскричала кошка, которую тянуло выйти на двор, чтобы там решить вернуться домой.
– Ах ты, пиявка! Что же ты творишь! – возмутился он, выпустил кошку, оглянулся на иконы и, подумав, ушёл в огород: нужно было срочно убрать помидорную ботву.
Впереди осень, а там и зима.
Надо торопиться.