На четвёртом этаже

Я шёл между пятиэтажными домами, в которых через состарившиеся окна виднелись низковатые потолки, стены — голые или с облезшими обоями, дверные проёмы вглубь квартир. Где-то виды скудного донельзя интерьера или его отсутствие заслоняли деревья с опавшей листвой, чьи верхушки давно высятся над крышами домов. Сейчас был рассвет и улица, по которой я шёл, напоминала мрачную бетонную долину. Эти стены, тёмные внутренности домов за окнами, голые деревья и опавшая листва служили украшающей рамкой для игры света и пыли в воздухе. И никаких звуков, кроме гула ветра, эха моих шагов и дыхания. Я решил войти в один из домов, пройтись по коридорам и квартирам, в каждой из которых был один и тот же удручающий вид, который я не вижу смысла описывать. Удивительной оказалась моя находка, вероятность которой в таком месте, наверное, крайне ничтожна. Это был живой человек. Он спал на боку, повёрнутый к стене, на замызганном матрасе в одной из квартир на четвёртом этаже. Рядом с ним валялся вместительный рюкзак. Я испугался и подумал, что мне лучше тихонько уйти, а то мало ли что, но пока я соображал, он перевернулся на другой бок и открыл глаза.
— Чё? — раздался хлипкий, парадоксально дерзкий голос, прибивший меня к полу. — Ты человек что ли?
— Да.
Он, не сводя с меня взгляда, уселся на матрасе. Его глаза были красноватыми, лицо в лёгком напряжении. Пока он садился, я углядел в его движениях то ли сонливость, то ли слабость.
— Я Рома. А тебя как зовут? — спросил он, указав на меня рукой.
— Паша.
— И что ты здесь делаешь?
— Гулял.
Рома рассмеялся и продолжил. — Я тоже гулял, вчера. Потом мне захотелось спать. Поспал. А теперь вижу тебя.
Я не нашёл что ответить.
— Ты меня боишься?
— Слегка.
— И правильно, хотя, в этом какой-то нужды и нет. Поедим?
Не знаю, чем я тогда думал, но я согласился. Я достал хлеб, пол-палки варёной колбасы, завёрнутый в фольгу небольшой кусочек сливочного масла, швейцарский нож и термос с остывшим чаем. Он достал банку тушёнки и бутылку воды, отломал кусок черствоватого хлеба. Я решил поделиться с ним бутербродами и чаем. Он неловко поблагодарил и извинился. Рассвет касался соседнего дома напротив окна. Нашу беседу продолжил я:
— Знаешь, я не ожидал встретить здесь подобного себе.
— А ты и не встретил. — сухо ответил он.
— Почему?
— Слушай, я когда сюда отправлялся, думал, что это место будет немного, не знаю, думал, меня будет как бы душить атмосфера вокруг, но… Этого не произошло.
— Ты здесь впервые?
— Да.
— Я уже третий раз. Всякий раз уже третий год я во время отпуска отправляюсь сюда. Здесь я ощущаю себя по-другому, не так, как дома. И там, и тут здания и деревья, но здесь такой простор, такие тишина и безмятежность. Мне нравится ходить по этим мёртвым улицам, представлять, как раньше на них кипела жизнь: школьников, спешащих на уроки, старушек, сидящих на скамьях и обсуждающих молодое поколение, мужчин и женщин, идущих на работу, может, парочек, целующихся у подъезда. А теперь ничего этого нет из-за ошибок людей, подобных им. Мне нравится, как от этих мест веет одиночеством и тоской, и то чувство, которое я испытываю, когда я тут, несмотря на всё произошедшее.
— Мне 24. А тебе сколько?
— 28.
— Ты романтик что ли?
— В какой-то мере. А ты почему здесь?
Думаю, мы оба понимали, что оказались в Припяти нелегально, и потому оба об этом молчали. Пока мы недолго болтали, я заметил, что тогда при подъёме у него всё-таки была слабость такая же, что и сейчас, во время еды. Не сказал бы, что он еле сидел, как если бы у него была высокая температура, но в каждом его движении мне виделась нездоровая вялость.
— Я… Хотя ладно, какая разница. В общем, я здесь уже где-то дней 9, хотя точно сказать не могу, возможно и дольше. Я сидел на лирике несколько лет и дней 16 назад сделал кое-что, из-за чего чуть не умер. На этой волне я решился переломаться на сухую и чтобы у меня была возможность ухватиться за волю во время ломки, я пришёл сюда. Как я уже сказал, я в Припяти дней 9, так что самый ад я уже прошёл. А тут ещё ты появился. Знаешь, после ломки я устал быть один, что рад даже незнакомцу.
Я слушал его очень внимательно и упустил момент, когда уже сидел, готовый вот-вот раскинуть нож или убежать прочь, но я смог только промямлить:
— Ты наркоман?
Он кивнул. В этот момент самым разумным решением было бы уйти, но я снова почему-то решил остаться. Правда, на этот раз не из страха.
— Ладно.
— Спасибо что остался.
Теперь кивнул я. Мы доели в молчании, а когда разобрали вещи обратно по рюкзакам, я продолжил разговор:
— Ты рассматривал город?
— Не особо.
Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы его свет проникал к нам в квартиру. Я отчётливее увидел измотанное лицо Ромы и пыль, поднятую нашими движениями.
— Ну да, глуповатый вопрос был. — немного пораздумав, я кое-что вспомнил. — Слушай, когда мы только начали разговор, ты упомянул, что представлял атмосферу в городе удушающей, а когда оказался в ней, то этого ощущения не возникло. Но что тогда?
— Если серьёзно, то поначалу так и было. Хотя нет, город казался мне намного хуже. Не знаю как описать. Всё мне виделось таким, что может через секунду свернуть мне шею. Когда основной ад прошёл, то прошло и это ощущение — осталась лишь какая-то пустота.
— Оно и не удивительно.
— Согласен. Но не окажись я здесь, то даже такой мелочи бы не достиг. - лишь сейчас я заметил, как отстранённо он говорил до этих слов. Так, будто он и не здесь. Теперь его голос звучал живее.
— Как думаешь, раньше тут жили люди вроде тебя. Ну, наркоманы?
— Какие же наркоманы в союзе? — усмехнулся Рома.
— Думаю, было парочку единиц всё же.
— Какая разница. Жителей этого города уже нет.
— Если бы ты жил в советском союзе и узнал об аварии, ты бы пошёл сюда как ликвидатор? Добровольцем? — я посмотрел в окно. —Я бы пошёл.
— Скорее всего нет. С чего это вдруг я должен жертвовать собой из-за кучки идиотов, сидящих в правительстве?
— Я этого отрицать не буду. Но я стараюсь смотреть на эту ситуацию широко. Очевидно, виновниками стали шишки с верхов и управляющие АЭС, но на тот момент же был известен только факт аварии. Для советских жителей это было что-то вроде масштабного стихийного бедствия, как если бы несколько городов и сёл разрушило землетрясение или смыло наводнение, взявшееся из ниоткуда и способное расползтись на многие километры дальше. Это был внезапный удар не только для наших с тобой предков, но и для всего мира. Это был вызов не только советскому государству, но и всем людям. В этом смысле, как мне кажется, можно провести небольшую аналогию с Великой Отечественной по значимости. Допустим, я бы уже знал правду о виноватых, а что это бы изменило? Разве радиации есть дело до того, кого убивать и до тех, кто её выпустил? Я считаю, что нет. Стоит мне представить, какими бы последствиями мог обернуться взрыв, как меня пробирает дрожь.
— И сократить свою жизнь на несколько лет только потому, что какие-то ублюдки решили провести испытание, когда любому ядерщику должно было быть известно об угрозе?
— Я имел ввиду, что борьба с последствиями касалась каждого, ведь не будь её, то вполне вероятно и нас с тобой могло бы не быть.
— Так ведь если бы не они, то и этой аварии бы не случилось.
— Но она ведь случилась!
— И только потому мы тут встретились и наслаждаемся присутствием друг друга. А ты ещё и наслаждаешься здешней разрухой.
— Зачем я тебе тогда вообще сдался, раз ты такой умный?
— А зачем тебе сдалась эта Припять? Я то сюда пришёл, чтоб не сдохнуть от передоза. А ты?
— Посмотреть на старания тех людей, которые трудились здесь и умирали, предоставив нам с тобой возможность этого разговора!

После этих слов я встал и ушёл, оставив его одного, а он не пытался меня остановить. Я нервно ходил по знакомой Припяти: в очередной раз взглянул на колесо обозрения, граффити, оставленные другими сталкерами, побродил у детских садов, заглянул в бассейн. Когда я обошёл свои любимые места, то смог успокоиться, после чего захотел снова с ним поговорить. Я не сразу отыскал ту квартиру, но это было неважно, потому как даже найдя ту самую среди множества одинаковых пустующих жилищ, я его не нашёл. С другой стороны, неизвестно, как бы он отреагировал на мою агрессию, не уйди я в тот момент, может, мне ещё повезло. В любом случае я понимаю, что вся эта история звучит так, будто я её выдумал и никакого Ромы не существовало, но ведь та злость, что я испытал в разговоре с ним была реальной, как и его удовольствие, когда он ел мои бутерброды, которое я припомнил лишь после расставания.

В следующем году я совершил ещё один поход в Припять, но уже не испытывал тех ощущений, как это было в первые два раза, поэтому после четвёртого я уже туда не возвращался. Я много думал о той встрече и сейчас сам не знаю, как бы поступил, оказавшись в 1986 году.