Чужая родная кровь

Главы 1-2-3
Начало

Пролог

Сухие доски деревенского крыльца пронзительно скрипнули под тяжелыми мужскими ботинками. Илья замер, чувствуя, как бешено, до темноты в глазах, колотится сердце. За его спиной, кутаясь в теплую куртку беззвучно плакала Варя. Тринадцать лет. Ровно тринадцать лет они шли к этому дню сквозь ад отделений милиции, фальшивых наводок экстрасенсов, сотен бессонных ночей и выжженной дотла надежды.

Дверь старого пятистенка со стуком отворилась. На пороге стояла худенькая угловатая девочка-подросток с тяжелой русой косой. Она испуганно смотрела на незваных городских гостей большими, до боли знакомыми серыми глазами. Вариными глазами.

— Машенька… — сиплым, сорванным шепотом позвала Варя, делая шаг вперед и протягивая дрожащие руки. — Доченька моя…

Из темноты сеней за спину девочки вдруг шагнула полная, прихрамывающая женщина с лицом, изрезанным преждевременными морщинами. Тамара Петровна. Она хищно, по-птичьи обняла девочку за плечи и зыркнула на пришельцев из города полным ненависти взглядом.

— Чего приперлась? — хрипло бросила она. — Нет тут ваших. Моя это дочка. Любка моя! Уходите, пока собак не спустила!

-Тамара Петровна за что вы так со мной? Я ведь все эти годы не жила, а существовала - плача говорила Варя

— Мама, кто это? — Девочка испуганно прижалась к Тамаре, прячась за ее спину..

И этот короткий, естественный жест, это слово «мама», обращенное к чужой, вороватой женщине, ударило Илью и Варю сильнее любого оружия.

Глава 1.

Их совместная жизнь начиналась под аккомпанемент капающего крана и дребезжания старого холодильника «Полюс» в съемной хрущевке на окраине города. Они были молоды, отчаянно влюблены и только-только получили новенькие, пахнущие типографской краской дипломы экономического факультета.

— Ничего, Варюш, прорвемся, — весело говорил Илья, целуя ее в макушку, пока она отмывала чужую вековую копоть со старого кухонного гарнитура. — Голова на плечах есть, цифры мы любить умеем. Пару лет жесткого режима — и будет у нас свое жилье. Настоящее.

Они установили себе спартанский режим. Илья устроился в аналитический отдел крупного банка, задерживался до полуночи, брал любые подработки и буквально жил мониторами с графиками котировок. Варя вела аудит в частной фирме, считая каждую копейку. В их общем ноутбуке появилась священная таблица Excel под названием «Гнездо». Каждая премия, каждый сэкономленный рубль заносился туда с точностью до копейки. Они отказывали себе во всем: никаких ресторанов, новые вещи — только по крайней необходимости, вместо отпуска у моря — дача у свекров и бесконечные отчеты.

Они не роптали. У них была Великая Цель. Вечерами, заваривая дешевый чай, они мечтали.
— Купим трехкомнатную, — планировал Илья, обнимая жену на узком диване. — Одну комнату нам, вторую под гостиную, а третью… самую светлую, с окнами во двор…
— …под детскую, — подхватывала Варя, и ее глаза начинали светиться теплым, мягким светом. — Поклеим там обои с зайчиками. Поставим белую кроватку. Я сама сошью балдахин. Илюш, у нас обязательно будет дочка. Назовем Наденькой. Или Машей.

Через четыре года бесконечной гонки и жесткой экономии чудо свершилось. Сумма первоначального взноса была собрана, а банк, где работал Илья, одобрил им ипотеку на льготных условиях.

День, когда они получили ключи от новенькой трехкомнатной квартиры в строящемся спальном районе, стал самым счастливым в их жизни. Они вошли в пустую квартиру, где еще пахло цементом и штукатуркой. На полу лежали солнечные квадраты, падающие из огромных окон. Илья подхватил Варю на руки и закружил по новому линолеуму.

— Ну все, Варька, мы дома! — кричал он, а она смеялась и плакала одновременно.

Следующие полгода превратились в приятные хлопоты. Варя проявила себя как великолепный дизайнер. Она подбирала шторы в тон стен, выискивала со скидками уютные торшеры, расставляла мягкие подушки на диване. Квартира стремительно превращалась в то идеальное гнездышко, в которое обоим хотелось бежать со всех ног сразу после окончания рабочего дня. Здесь пахло свежевыпеченным пирогом, ванилью и чистотой.

Вторую комнату они пока обставили скромно: диван для гостей и пустой угол. Тот самый угол, где в мыслях Вари уже давно стояла детская люлька.

— Ну, теперь пора, — тихо сказал Илья однажды вечером, когда они сидели на лоджии, кутаясь в один плед на двоих и глядя на огни ночного города. — Долг уменьшается, работа стабильная, квартира — сказка. Варь, я хочу ребенка.

Варя лишь крепче прижалась к его плечу. Она хотела этого больше всего на свете.

Но шло время, а долгожданное чудо не происходило.

Первый год они не волновались. Писали всё на усталость, на пережитый стресс с покупкой жилья и ремонтом. Но когда пошел второй год, Варя начала вести календарь с пугающей педантичностью. Каждый месяц превратился в пытку, разделенную на три фазы: робкая надежда, судорожное ожидание и горькие, удушающие слезы в ванной, когда на тесте снова и снова проявлялась лишь одна одинокая, издевательская полоска.

Илья, видя, как угасает его улыбчивая Варя, заставил ее пойти по врачам. Начался новый круг ада: бесконечные анализы, УЗИ, графики температур, проверки гормонов. Они прошли лучших специалистов города. Результат обследований ставил в тупик.

— Вы оба абсолютно здоровы, — разводил руками седовласый профессор в частной клинике. — Физиологических причин для бесплодия нет. Совместимость идеальная.

— Но почему тогда не получается? — сдерживая рыдания, спрашивала Варя.

— Психологический фактор, голубушка. Вы слишком зациклились. Организму нужен покой, а вы живете в постоянном стрессе ожидания. Отпустите ситуацию, съездите отдохнуть. Живите и наслаждайтесь друг другом и у вас все получится.

Но отпустить не получалось. Пустота в их идеальной, вылизанной до блеска квартире с каждым месяцем становилась все более осязаемой и тяжелой. Она звенела в тишине комнат.

Особенно невыносимыми стали семейные праздники. На тридцатилетие Ильи за столом собрались родственники.

— Ну, жильем обзавелись, карьера в гору, — громогласно произнес тост дядя Ильи, поднимая рюмку. — Давай, Илюха, теперь главного желайте! Когда за наследником-то пойдете? Года-то идут, Варечке уже не двадцать пять. Не затягивайте!

Варя в этот момент едва не разрыдалась прямо за столом. Она судорожно схватила стакан с водой, сделала глоток, чувствуя, как ком сжимает горло. Илья под столом крепко сжал ее ладонь, пытаясь передать свою силу, но его собственное лицо в этот момент потемнело от скрытой боли.

Вечерами Варя часто сидела у окна в той самой детской комнате. Она смотрела во двор, где на детской площадке гуляли молодые мамы. Она видела, как они поправляют комбинезоны малышам, как качают коляски, и внутри у нее всё переворачивалось от острой, почти физической зависти и жалости к самой себе.

- За что? — думала она. — Мы ведь все сделали правильно. Мы трудились, мы построили этот дом. Почему у тех, кто пьет и бросает детей, они есть, а у нас, готовых отдать всю любовь мира, — пустота?

Так прошло пять долгих, изнурительных лет. Пять лет тишины в уютном гнезде, которое без детского смеха все больше напоминало красивую, дорогую, но совершенно безжизненную выставку мебели. Варя почти смирилась. Она научилась прятать боль за дежурной улыбкой, а тесты на беременность больше не покупала, чтобы лишний раз не ранить сердце.

Она еще не знала, что календарь ее судьбы уже отсчитывает последние дни этой мучительной тишины.

*******

Конец октября выдался промозглым. Варя возвращалась с работы, кутаясь в воротник пальто, и равнодушно смотрела на серые лужи, в которых тонули желтые листья. Внутри нее царила такая же осень — тихая, покорная и пустая. В этот день у нее была небольшая задержка, но за пять лет ложных надежд Варя научилась не верить собственному телу. Сердце обросло защитной броней, сквозь которую не могла пробиться ни одна иллюзия.

Зайдя по дороге в аптеку за привычными витаминами, она механически, поддавшись какому-то импульсу, бросила в корзину самый дешевый тест на беременность. Просто чтобы сделать, увидеть привычную одну полоску, выбросить в ведро и закрыть этот вопрос еще на месяц.

Дома было тепло и уютно. Илья задерживался на совещании, и Варя решила быстро сделать тест перед тем, как заняться ужином. Она оставила белую полоску на краю раковины и ушла на кухню включать чайник.Вернувшись в ванную через пять минут, она потянулась к тесту, чтобы выбросить его, даже не глядя. И замерла. Рука повисла в воздухе.На белом пластиковом поле четко, ярко, без малейшего намека на призрак или размытость, горели две малиновые черты.Варя зажмурилась. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом бешено заколотилось. . Она открыла глаза — полоски никуда не исчезли. Они были здесь. Настоящие. Варя опустилась прямо на холодный кафельный пол, прижимая тест к груди. Из глаз хлынули слезы — не те горькие, удушающие слезы отчаяния, к которым она привыкла, а чистые, горячие, смывающие пятилетнюю грусть ожидания.

Она смеялась и плакала одновременно, боясь дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое, невероятное счастье.Илья пришел в девятом часу вечера, уставший, с серым от переутомления лицом.

— Варя, я дома, — негромко позвал он из прихожей.

Варя вышла к нему. Она ничего не говорила. Протянула ему маленькую бархатную коробочку, в которой обычно хранила свои серьги. Илья удивленно приподнял брови, открыл ее и замер. На дне коробочки лежал тот самый тест. Большой мужчина, который никогда не позволял себе слабости, медленно опустился на обувную тумбу. Его губы задрожали. Он поднял взгляд на жену, в котором читался один-единственный вопрос - Правда?.

Варя молча кивнула. Илья подхватил ее на руки, прижал к себе с такой силой, словно хотел спрятать от всего мира, и его плечи беззвучно заходили ходуном. В эту ночь в их идеальном, но прежде безжизненном гнезде наконец-то поселилась настоящая, осязаемая жизнь.Девять месяцев пролетели как один солнечный, залитый светом миг. Семья бурлила от восторга. Когда они сообщили новость родителям, будущие бабушки расплакались прямо в трубку,

Суровый тесть Ильи тут же пообещал купить самую лучшую немецкую коляску. Родственники, которые еще недавно бестактно донимали вопросами, теперь засыпали Варю советами, рецептами домашних пирогов и пакетами с первыми вещами.

Илья окружил жену такой заботой, что она чувствовала себя хрустальной вазой. Он сам возил ее на каждый осмотр, заглядывал в глаза и часами разговаривал с ее округлившимся животом, уверяя, что слышит, как дочка стучит ему в ответ.

Детская комната стремительно преображалась. Стены украсили дорогие фотообои со сказочным замком под облаками, Илья сам собрал белоснежную резную кроватку с нежным балдахином, а Варя разложила на комоде крошечные, пахнущие лавандой распашонки. Они ждали девочку. С именем определились сразу и безоговорочно

— Машенька. Мария Ильинична.

В роддом Варю привезли в погожий майский день. Роды прошли легко, будто сама судьба решила вознаградить ее за долгие годы мучений. Когда акушерка положила на живот Вари мокрый, кричащий комочек, Варя почувствовала, что ее сердце расширилось до размеров вселенной. Крошечные пальчики, пушок на голове, серые, еще ничего не видящие глазки — это была ее дочка. Ее Машенька.

В послеродовую палату Варю перевели ближе к вечеру. Палата была рассчитана на двоих. Вторая койка у окна уже была занята. Там, отвернувшись к стене и накрывшись одеялом до самого подбородка, лежала женщина.

— Привет, — негромко, стараясь не разбудить соседку, позвала Варя,

Женщина медленно повернулась. Ей было на вид около сорока. Лицо серое, измученное, с тяжелыми тенями под глазами. Взгляд был тусклым, лишенным какой-либо искры жизни.

— Привет, — хрипло отозвалась она. — Я Тамара

— А я Варя. У меня родилась дочь — Машенька, — улыбнулась Варя, светясь от переполнявшего ее счастья. Ей так хотелось обнять весь мир. — Пять лет ждали. Чудо наше. А у вас кто? Мальчик или девочка?

Лицо Тамары судорожно дернулось, словно от зубной боли. Она отвернулась обратно к стене и глухо, едва слышно произнесла:

— Был мальчик. Кесарево… Не выжил. Сердце остановилось сразу после рождения.

Варя осеклась. Радостная улыбка мгновенно сошла с ее лица. Чужое страшное горе черной ледяной волной заполнило светлую палату. Варе стало невыносимо стыдно за свою сияющую радость перед этой несчастной, сломленной женщиной. Сердце заныло от глубокой, искренней жалости.

С этого момента Варя дала себе слово быть максимально чуткой. Каждые несколько часов под окнами роддома стоял Илья. Он передавал огромные пакеты: домашний куриный бульон в термосе, приготовленный мамой, свежий творог, печеные яблоки, ягодные морсы и горячие пирожки. Варя, едва завидев этот гастрономический парад, тут же перекладывала большую часть в чистые тарелки и несла к тумбочке Тамары.

— Тамарочка, пожалуйста, поешьте, — мягко уговаривала она, присаживаясь на край чужой койки. — Силы ведь нужны, организму восстанавливаться надо. Бульон еще горячий, домашний, мама специально варила. Возьмите пирожок, они с печенью, очень вкусные.

Тамара сначала дичилась, отказывалась, мотала головой. Но Варя была настойчивой и бережной. Она не лезла в душу с расспросами, не давала пустых советов из серии «время лечит». Она просто была рядом: поправляла Тамаре сползающее одеяло, подавала воду, когда у той после наркоза сохло во рту, и помогала дойти до душевой, придерживая женщину за локоть.Постепенно Тамара оттаяла. Она начала есть домашнюю еду, которую приносил Варин муж. Сидя на кровати и медленно ложкой прихлебывая горячий бульон, она подолгу, немигающим взглядом смотрела, как Варя кормит Машеньку

.— Какой у тебя муж заботливый, — негромко сказала Тамара на третий день, наблюдая, как Варя умиляется очередной порции забавных фотографий, присланных Ильей. — И родители… Все вас любят. Ждут.

— Да, Илья у меня золото, — улыбнулась Варя, прижимая к груди бутылочку с водой. — Мы столько лет к этому шли. Квартиру сами заработали, каждую копеечку откладывали. Думали, уже всё, не суждено стать родителями. А Бог вот услышал.

— Услышал, значит… — эхом отозвалась Тамара. В ее голосе не было злости, только бездонная, как колодец, тоска. — А меня, видно, оглох. Мне сорок, Варя. Муж ушел, прослышав, что ребенок умер. Сказал, порченая я. На работе сокращение. Я ведь этой беременностью только и дышала. Думала, родится сыночек, и жизнь заново начнется. А теперь… куда мне? В пустую квартиру? Зачем?

Варя подошла к ней, тепло сжала ее сухую, шероховатую ладонь.

— Тамарочка, милая, не отчаивайтесь. Вы сильная. Всё еще наладится, вот увидите. Жизнь ведь не кончается.

Тамара ничего не ответила. Она лишь осторожно высвободила руку и перевела тяжелый, странный взгляд на пластиковую люльку, где в этот момент сладко потягивалась крошечная Маша. В глубине ее зрачков, скрытая за пеленой слез, медленно созревала страшная, безумная мысль, о которой чистая и доверчивая Варя даже не могла помыслить.

Шли дни. Варя полностью погрузилась в материнство. Она училась правильно прикладывать дочку к груди, вдыхала этот неповторимый, ни с чем не сравнимый запах младенца, меняла пеленки и чувствовала себя самой счастливой женщиной на земле. Илья присылал ей видео из дома: он уже повесил над кроваткой мобиль с поющими птичками и разложил на комоде развивающие игрушки.

На пятые сутки утром в палату зашла сияющая врач-педиатр.

— Ну что, мамочки, доброе утро! Варвара, у меня для вас отличные новости. Анализы у Машеньки идеальные, желтушка прошла. Завтра утром мы вас выписываем! Готовьте папу, пусть собирает шары и хризантемы.

Варя едва не закричала от радости. Она тут же бросилась звонить Илье, и в трубке раздался его ликующий возглас. На том конце провода уже вовсю шла подготовка к празднику. Варя повернулась к Тамаре, желая немного сгладить неловкость от своей радости, ведь Тамару тоже должны были выписать в эти дни, но только одну, с пустыми руками.

— Тамарочка, вас ведь тоже скоро выпишут? Давайте, мы вас с Ильей до дома подбросим, на машине? У нас места много, вам тяжело на автобусе после операции.

Тамара медленно повернула к ней лицо. На нем впервые за все дни появилась странная, бледная подобие улыбки.

— Спасибо тебе, Варечка. Ты святая душа. И муж у тебя хороший. И дочка — просто ангел… — Она замолчала на секунду, глядя в окно. — Да, скоро выпишут. Очень скоро. Мы обе отсюда уйдем.

Варя удовлетворенно кивнула, не заметив, как в слове «мы» у Тамары проскользнула пугающая, зловещая интонация. Ей оставалось провести в этих больничных стенах всего одну последнюю ночь. Ночь, которая разделит ее жизнь на «до» и «после».

******
Последняя ночь в роддоме тянулась на удивление долго. Варя почти не спала, но не от тревоги, а от сладкого, пьянящего предвкушения. Она то и дело включала экран телефона, любуясь фотографиями Машеньки, которые они поминутно пересылали друг другу с Ильей. Муж писал, что купил огромный букет ее любимых белых хризантем, а дома на кухне уже стынет праздничный пирог, испекшийся под присмотром обеих будущих бабушек. Все было готово к встрече новой жизни.

Рядом, на соседней койке, непривычно тихо лежала Тамара. Вечером ей снова сделали какой-то сильный укол, и она забылась глубоким, тяжелым сном. Ее дыхание было ровным, но лицо даже во сне оставалось напряженным и серым. Варя, глядя на нее в тусклом свете ночника, мысленно молилась, чтобы у этой несчастной женщины хватило сил пережить свое горе.

Утро встретило палату ярким майским солнцем. Лучи ложились на стену, подсвечивая нарисованный на Варином телефоне сказочный замок в детской — Илья прислал финальное видео готовой комнаты. Варя тихонько, чтобы не греметь, покормила Машеньку, переодела и уложила обратно в прозрачную люльку. Малышка сладко посапывала, забавно поджав крошечные кулачки к подбородку.

В девять утра дверь палаты резко распахнулась, и вошла запыхавшаяся акушерка.
— Так, девочки, доброе утро. Варвара, на выход! Тебя на первом этаже в кабинете УЗИ заждались. Давай быстрее, там перед выпиской обязательный осмотр врача и проверка. Документы твои уже готовят.
— Ой, прямо сейчас? — Варя засуетилась, поправляя халат. — А Машеньку можно с собой взять?
— Куда ты ее потащишь по этажам? — строго отрезала акушерка. — Полежит пятнадцать минут. В палате вон соседка есть, присмотрит, да и пост медсестры рядом. Накинь халат и бегом, доктор торопится.

Варя обернулась. Тамара уже проснулась и сидела на краю кровати, медленно застегивая пуговицы на своей блузке. Взгляд ее был на удивление ясным, спокойным, без привычной тоски и слез.
— Иди, Варечка, иди, — тихо, но твердо сказала Тамара, слабо улыбнувшись. — Я присмотрю за твоим ангелочком. Посижу рядом, не волнуйся. Ты мне столько добра за эти дни сделала, хоть чем-то отплачу.

От этих слов у Вари отлегло от сердца. Она благодарно кивнула:
— Спасибо вам, Тамарочка! Я со всех ног. Буквально одна нога здесь, другая там.

Варя наклонилась над люлькой, запечатлела быстрый, нежный поцелуй на пахнущей молоком макушке дочки и выбежала в коридор.

На первом этаже, как назло, все шло медленно. Перед кабинетом скопилась очередь из пяти родильниц. Время тянулось как резиновое. Прошло двадцать минут, тридцать, сорок… Варя то и дело поглядывала на настенные часы, чувствуя, как внутри начинает нарастать странное, глухое беспокойство. Грудь ощутимо покалывало от прибывающего молока, словно само тело звало ее обратно к ребенку. Когда ее, наконец, вызвали, осмотр занял еще добрых минут десять. Врач долго заполняла карту, что-то писала, весело приговаривая, что у Вари все заживает как на собаке и можно хоть завтра за вторым идти. Варя дежурно улыбалась, но мысли ее были уже далеко.

Когда формальности были закончены, Варя буквально взлетела по лестнице обратно на третий этаж. Она почти бежала по длинному коридору послеродового отделения, мимо постов, мимо палат, из которых доносился писк других младенцев.

Она толкнула белую пластиковую дверь палаты № 312 с легкой, виноватой улыбкой:
— Ну все, я вернулась! Извините, что так дол…

Слова застряли у нее в горле. Голос оборвался на полуслове, растворившись в звенящей, мертвенной тишине.

В палате было неестественно, пугающе пусто. Окно было распахнуто настежь, и весенний ветерок шевелил легкую тюлевую занавеску. Кровать Тамары Петровны была аккуратно, по-солдатски заправлена серо-синим больничным одеялом. Ее тумбочка, еще утром заставленная баночками от домашних бульонов, оказалась абсолютно чистой. На полу валялась оброненная кем-то синяя пластиковая ручка.

Варя медленно, как в кошмарном сне, перевела взгляд на центр палаты, где стояла прозрачная люлька на колесиках.

Колыбель была пуста. Розовое флисовое одеялко с вышитыми зайчиками, которое Илья с такой гордостью покупал в детском магазине, валялось на полу — смятое, истоптанное чьим-то грязным обувным следом. Маленькой Машеньки внутри не было.

— Тамара?.. — сиплым, чужим голосом позвала Варя, делая шаг назад к двери. — Тамарочка, вы где? На процедуры забрали? Машу на прививку взяли, да?..

Внутри нее со страшной силой заворочался ледяной, липкий ужас. Но мозг отчаянно, цепляясь за последние крохи здравого смысла, отказывался верить в очевидное. Она выскочила в коридор и бросилась к посту дежурной медсестры.
— Девушка! Девушка, милая! — Варя схватила молоденькую медсестру за рукав халата так сильно, что ткань треснула. — Где моя дочка? Из триста двенадцатой палаты. И Тамара где? Их на осмотр повели?

Медсестра удивленно подняла глаза от журнала:
— Триста двенадцатая? Так, Тамару Петровну еще час назад выписали. Она вещи забрала и ушла. А ребенка… подождите, какого ребенка? Ей же не положено, у нее плод погиб…

Мир вокруг Вари со страшным грохотом рухнул. Стены коридора покачнулись, больничный свет стал невыносимо ярким, режущим глаза.
— Она забрала мою дочь… — прошептала Варя, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. — Мою Машеньку… Она ее украла!

— Женщина, вы что такое говорите? Перегрелись? — медсестра вскочила со стула, но, взглянув на мертвенно-бледное, искаженное маской ужаса лицо Вари, резко осеклась. — Постойте… вы хотите сказать…

Варя недослушала. Из самой глубины ее груди вырвался страшный крик — крик раненого зверя, у которого отняли детеныша. Этот крик заставил содрогнуться весь этаж. Она бросилась бежать по коридору к выходу, к лестнице, спотыкаясь о собственные тапочки, падая на колени и снова поднимаясь. Она бежала туда, вниз, к стеклянным дверям выписного отделения, где в этот момент счастливые отцы с шарами ждали своих жен.

— Маша! Машенька! — кричала Варя, сбивая в кровь пальцы о железные перила лестницы.

Внизу у главного входа, стояла тишина. Охранник на вахте лениво разгадывал кроссворд. Никакой женщины с ребенком здесь уже не было.

Напуганный охранник убеждал, что никто с ребенком здесь не проходил.

Посмотрели сразу камеры видеонаблюдения, действительно никто не выходил.

-Посмотрите запасной выход, Тамара же здесь работала, все ходы и выходы знает.

Медсестры кинулись к запасному выходу, дверь была открыта настежь, но никого не было.

-Она ушла через запасной выход. Надо звонить в полицию.

Тамара просчитала все до минуты: воспользовавшись суматохой утренних выписок, она просто завернула чужую девочку в казенную пеленку, положила в большую спортивную сумку, чтобы не привлекать внимания и спокойно вышла через боковой, хозяйственный выход, где ее никто не караулил.

Через десять минут в роддоме начался настоящий ад. Завыли сирены, примчались напуганные главврач и заведующая отделением, приехала первая патрульная машина полиции. Варю, бьющуюся в жестокой истерике на полу в вестибюле, медсестры пытались удержать вчетвером, чтобы вколоть ей успокоительное. Она вырывалась, кричала, звала Илью и царапала себе лицо ногтями.

А в это время на парковку перед больницей, мягко шурша шинами по майскому асфальту, плавно въехала чистая, намытая до блеска машина Ильи. На заднем сиденье лежало новенькое детское автокресло, а в руках у сияющего, счастливого отца был огромный, пышный букет белоснежных хризантем. Он на ходу доставал телефон, чтобы написать жене: «Варенька, я внизу! Выходите, мы едем домой».

Он еще не знал, что дома у них больше нет.

Продолжение