Чужая родная кровь

  Главы 4-5-6

   Тамара шла по больничному скверу быстрыми, рваными шагами, почти не чувствуя боли от свежих швов. В её правой руке была тяжелая спортивная сумка из дешевой плащовки. Со стороны казалось, что женщина просто забирает домой свои нехитрые пожитки после выписки. Никто из прохожих, никто из курящих у ворот роддома отцов не мог даже помыслить, что в этой темноте, среди наспех брошенных халатов и больничных тапочек, лежит крошечный, живой сверток.

Малышка внутри сумки зашевелилась, глухо и тихо пискнув. Тамару прошиб ледяной пот. Она судорожно прижала сумку ближе к боку, баюкая её на ходу, и ускорила шаг. Из глубины больничного двора уже доносился какой-то нездоровый шум, крики, топот ног — там, на третьем этаже, Варя уже обнаружила пустую люльку.

Выйдя за ворота, Тамара свернула в первый же неприметный переулок, подальше от автобусных остановок и камер. Сердце колотилось так, что даже подташнивало.. Возле серого забора стоял ржавый мусорный бак. Тамара остановилась, огляделась по сторонам. Дрожащими пальцами она достала из кармана кофты свой старый сотовый телефон. Ногтем подцепила заднюю крышку, вытащила старую сим-карту и с силой разломала её пополам. Кусочки пластика полетели в грязное нутро бака. Всё. Прошлой Тамары, несчастной, брошенной женщины, у которой умер долгожданный сын, больше не существовало.

Пройдя еще два квартала, она наткнулась на обшарпанный продуктовый ларек, где на стекле висела вывеска мобильного оператора.
— Мне сим-карту. Любую, самую дешёвую, без оформления, — хрипло бросила она заспанной продавщице, протягивая мятую купюру.

Через минуту новая карточка уже была вставлена в телефон. Руки Тамары ходили ходуном, когда она набирала наизусть номер, который за последние две недели стал для неё источником самой глубокой боли. Номер мужа. Пети. Того самого человека, который собрал чемодан и ушел из их общей квартиры прямо в день её тяжелых родов, бросив на прощание жестокое: «Мне порченая баба без наследника не нужна. Сама своего мертвеца хорони».

Экран моргнул. Пошли долгие, гулкие гудки. Тамара затаила дыхание, прижимая трубку к уху так сильно, что заныла челюсть. На четвертом гудке в динамике раздался раздраженный, прокуренный мужской голос:
— Алло! Кто это?
— Петенька… — выдохнула Тамара, и из её глаз брызнули слезы радости, что муж все-таки ответил
— Какого черта?! — Петя мгновенно узнал её голос и перешел на крик. — Я же сказал тебе, не звонить мне больше! Между нами всё кончено, Тамара! Я вещи забрал, ключи на комоде оставил. Не мотай мне нервы, у меня другая жизнь!
— Петенька, подожди, выслушай! — перебила она его, захлебываясь словами, чувствуя, как внутри неё окончательно и бесповоротно выстраивается эта новая, спасительная для её рассудка ложь. — Наш ребенок жив, жив, Петя!

В трубке воцарилась тяжелая, недоверчивая тишина. Было слышно только, как Петя тяжело дышит на том конце провода.
— Как жив? — наконец глухо спросил он. — Ты же сама мне из клиники звонила, выла, что пацан не задышал. С ума там сошла от горя, что ли?
— Они меня обманули, Петенька! Обманули! — Тамара говорила так искренне, что сама верила каждому своему слову. — Врачи эти, твари продажные! Они специально мне сказали, что ребенок умер, чтобы скрыть всё. Видно, хотели кому-то за деньги отдать нашу девочку, продать богатеям каким-нибудь! А я сердцем почувствовала, их разговор подслуша,ла пошла проверять, искать… И нашла! Моя она, Петя, моя!
— Погоди… — голос Пети дрогнул, в нем смешались шок и растерянность. — Ты же говорила — мальчик? Мы же парня ждали, ты мне все УЗИ показывала.
— Это они говорили! Они всё врали с самого начала, чтобы запутать! Специально карту подделывали! А у нас с тобой девочка, Петя. Хорошенькая такая, крошечная… На тебя похожа, вылитая ты! Носик твой, волосики русые.

Тамара опустила взгляд на сумку. Малышка внутри снова зашевелилась, и женщина бережно прижала её к себе через плотную ткань. В этот момент в её голове окончательно стерлись воспоминания о Варе, о том, как та поила её домашним бульоном, как со слезами сочувствия сжимала её руку. В безумном мире Тамары эта девочка теперь действительно была её кровью, спасенной из лап мифических врачей-преступников.

— Правда? — уже тише, с какой-то затаенной, детской надеждой спросил Петя. Для него, мужчины амбициозного, но глуповатого и ведомого, образ собственного ребенка, да еще и похожего на него, ударил по самому живому.

— Конечно, правда, родной мой! Я бы никогда не стала врать таким. Настоящее чудо. Я сейчас к тебе еду, Петенька. Нам ехать больше некуда, нас из больницы выставили, я её на руках несу…

— Зачем ко мне? — Петя вдруг засуетился, в трубке послышался шорох переставляемых вещей. — У меня тут не прибрано, бутылки везде, пацаны вчера заходили… Ты это… ты езжай домой, в нашу квартиру. Я туда приеду позже.
— Нет, я к тебе! — твердо, нетерпящим возражений тоном отрезала Тамара. — Мы теперь семья, Петя. Ты, я и наша дочка. Встречай нас.

Она нажала отбой, не дав ему вставить ни слова. Обратного пути не было.

А в это время у центрального входа в роддом разворачивалась трагедия, от которой стыла кровь. Илья стоял возле своей сияющей, украшенной лентами машины, держа в руках огромный букет белых хризантем. Когда из дверей выбежали заплаканные медсестры и бледный как мел главврач, Илья еще улыбался. Но когда ему навстречу вывели Варю — невменяемую, с растерзанными волосами, в разорванном халате, которую держали под руки два санитара — букет выпал из его рук. Белые головки цветов покатились по грязному асфальту, прямо под колеса скорой помощи.

Варя не кричала. Она только тихо, жутко выла, глядя перед собой стеклянными, остановившимися глазами. Её губы были искусаны в кровь, а руки судорожно прижимались к пустой груди, где уже вовсю прибывало ненужное, горькое молоко.

— Где Маша? — Илья схватил главврача за грудки, приподнимая его над землей. Его лицо перекосилось от страшной, мужской ярости. — Где моя дочь, сука?! Вы что с ней сделали?!

— Успокойтесь… мужчина, умоляю, приехала полиция… у нас похищение… — хрипел врач, пытаясь высвободиться.

В тот праздничный майский день Илья так и не забрал свою счастливую семью домой. Вместо тихой детской комнаты, пахнущей любовью и счастьем, они оказались в душном, прокуренном кабинете районного отделения милиции. Илья сидел на стуле, обхватив голову руками, слушая, как следователь монотонно диктует приметы Тамары Петровны. А Варя лежала на кожаном диване в углу, под капельницей, которую экстренно поставила вызванная бригада психиатрической помощи. Она не реагировала на вопросы. Огромная, выстраданная вселенная их пятилетнего счастья сжалась до размеров пустой пластиковой люльки, на дне которой осталось лишь истоптанное флисовое одеялко.

Они вернулись в свою уютную, обставленную квартиру только глубокой ночью. Илья вел Варю под руку, как тяжелобольную. Когда они переступили порог, в нос ударил тонкий запах свежевыпеченного пирога, который они приготовили для праздника. Из полуоткрытой двери детской комнаты была видна резная белая кроватка и фотообои со сказочным замком. Музыкальный мобиль, который Илья проверял перед выездом, вдруг тихонько, от сквозняка, заиграл нежную детскую колыбельную.

Варя посмотрела на эту кроватку, и из её груди снова вырвался тот самый страшный, мертвый вой. Илья закрыл лицо руками и впервые в жизни упал на колени прямо в прихожей, прижимаясь лбом к холодной стене. Их идеальное гнездышко в эту ночь окончательно превратилось в склеп.

*********
План побега созрел в голове Тамары мгновенно, стоило ей только переступить порог Петиного жилища. Наспех собранные чемоданы мужа так и стояли в коридоре, а сам он, растерянный, кружил вокруг завернутого в больничную пеленку младенца. Девочка вела себя на удивление тихо: она почти не плакала, лишь изредка открывала свои большие, серые глаза и искала губами материнскую грудь. Тамара прижимала её к себе. Организм, обманутый её безумной верой, выдавал каплю за каплей скудное молоко, и женщина часами не выпускала чужую дочку из рук, пряча за этим глухим материнством свой страх.

Первые два дня они провели в четырех стенах, вздрагивая от каждого шороха за дверью. А на третий день по телевизору в блоке местных новостей мельком показали ориентировку на похитительницу младенца. Фотографии там не было — больничные архивы Тамара прихватить не поленилась, а старый паспорт она предусмотрительно спрятала глубоко в карман. Но кольцо вокруг них сжималось. Тамара выключила телевизор, повернулась к мужу и заговорила быстро, словно боясь, что он её перебьет:

— Петя, нам нельзя здесь оставаться. Малышке нужен свежий воздух. Доктор в роддоме перед самой выпиской мне с глазу на глаз сказал: у девочки хрипы, что-то с легкими. Ей городской смог противопоказан. Задушат ребенка врачи в этих бетонных коробках, залечат до смерти. Нужно уезжать.

Петр, куривший у открытого окна, недовольно поморщился и сплюнул вниз:

— Куда уезжать-то, Тома? С ума не сходи. Куда мы с грудным младенцем сорвемся? У меня работа, шабашки подвернулись.

— К твоей тетке Дусе, в Выселки, — отрезала Тамара, в упор глядя на мужа. — Дом пустой стоит после её смерти, оформлять всё равно надо. Там места глухие, природа, тишина. Ребенка на ноги поставим, а там видно будет.

Петр аж поперхнулся дымом. Он обернулся, дико глядя на жену:

— В Выселки? Да ты рехнулась совсем! Теткин дом — это же развалюха столетняя, там отродясь никаких удобств не было! Туалет — гнилой скворечник на улице, вода — в колонке за три дома, печку топить надо и колоть дрова зимой. А если девка заболеет? Зимой там дороги так, занесет, что никакая скорая до нас в жизни не доедет! Помрет же девка, Тома!

— Не помрет! — Тамара резко поднялась с дивана, бережно удерживая спящую Машеньку, и её глаза фанатично блеснули. — Я за ней сама догляжу! Я травки знаю, я выхожу. А вот если тут останемся — точно отнимут или угробят! Петя, ты как хочешь. Не хочешь ехать — оставайся со своими бутылками и шабашками. А я прямо сегодня вещи соберу и уеду одна. Сама выращу. Только обратно ко мне даже не суйся, на порог не пущу, и дочь больше не увидишь!

Для Петра, человека ведомого, недалекого и уже успевшего привязаться к мысли о собственном «продолжении рода», эта угроза стала решающей. Он испугался. Потерять женку и ребенка, который, как ему казалось, возвращал ему статус полноценного мужика, он не хотел.

— Ладно, ладно, чего ты сразу в штыки… — примирительно пробормотал он, туша окурок о подоконник. — Раз надо для легких — поедем. Завтра же машину у соседа займу, шмотки перевезем.

Перед самым отъездом им предстояло сделать главное — легализовать ребенка. Без документов в глухой деревне долго не протянешь, рано или поздно приедет участковый или фельдшер. Тамара продумала всё до мелочей. Они поехали не в городской центральный ЗАГС, где на ушах стояла вся городская милиция, а в захудалый районный загс на самой окраине области, по пути к Выселкам.

В маленьком, пропахшем старыми папками кабинете сидела пожилая, полусонная женщина в очках. Тамара, напустив на себя вид уставшей, измученной деревенской роженицы, положила на стол справку о домашних родах. Эту фальшивку ей за приличные деньги и золотое кольцо состряпала знакомая бабка-повитуха из пригорода, промышлявшая подобными делами.
— Вот, доченька у нас родилась, — тихим, заискивающим голосом произнесла Тамара, прижимая сверток к груди. — В машине рожала, до больницы не доехали. Примите документы, пожалуйста. Муж вот со мной, распишемся сразу, если надо.

Сотрудница ЗАГСа, которой не хотелось возиться с проверками под конец рабочего дня, мельком глянула на помятую справку, потом на хмурого Петра и изможденную Тамару.
— Как называть-то будете? — буркнула она, заправляя лист в старую печатную машинку.
— Любовь, — твердо произнесла Тамара, и на её губах появилась торжествующая, хищная улыбка. — Любочка. Любовь Петровна Прошина. Наша любовь выстраданная.

Буквы со скрипом легли на чистый бланковый лист. Через двадцать минут Тамара бережно прятала в сумку новенькое, пахнущее свежей гербовой печатью свидетельство о рождении. Теперь по бумагам Машеньки больше не существовало. Была Любочка Прошина, законная дочь Петра и Тамары. Их «спасенный» ребенок.

А в это время в городе, в той самой светлой и уютной квартире с фотообоями сказочного замка, время словно остановилось. Илья и Варя существовали в каком-то параллельном, выжженном мире. Поиски, начавшиеся с шумом и сиренами, постепенно увязали в бюрократическом болоте. Милиция развела руками: Тамара Петровна Прошина как сквозь землю провалилась. Соседи по её старой съемной квартире сказали, что она съехала еще до родов, муж ушел в неизвестном направлении, а телефоны были отключены. Оперативники проверили вокзалы, пустили ориентировки по области, но зацепок не было. Внутренние камеры роддома зафиксировали лишь силуэт женщины со спортивной сумкой, выходящей через служебный вход, но лица из-за козырька плаща было не разглядеть.

Илья превратился в тень самого себя. Он забросил работу в банке, взял бессрочный отпуск и целыми днями мотался по городу. Он расклеивал объявления, нанимал частных детективов, тратя на них все их ипотечные сбережения, проверял каждый подвал, каждую цыганскую стоянку. Его лицо осунулось, глаза воспалились от вечной бессонницы, а в волосах на висках появилась отчетливая, горькая седина.

Но страшнее всего было то, что происходило с Варей. Она почти не выходила из той самой полупустой комнаты, которую они так бережно готовили для Машеньки. Варя часами сидела на полу возле пустой белой кроватки, баюкая в руках розовое флисовое одеялко, которое ей отдали в роддоме после следственных действий. Она не плакала — слез больше не осталось. Она просто смотрела в одну точку, изредка шепча: «Машенька, кушать пора, мамочка здесь…»

Илья пытался вернуть жену к жизни, обнимал её, умолял поесть, но она лишь качала головой. Молоко, которое прибывало в её груди первые недели после родов, перегорело, оставив после себя сильную, тянущую боль и высокую температуру.

Через три месяца после трагедии Илья силой увез Варю в частный медицинский центр. Ей нужно было восстанавливаться, организм угасал на глазах. После долгого обследования пожилой врач-гинеколог вызвал Илью в кабинет. Доктор долго протирал очки, не зная, как начать этот тяжелый разговор.

— Понимаете, Илья… — тихо сказал врач, глядя в окно. — Физически ваша супруга восстановилась после родов неплохо. Но психологический шок, этот колоссальный, запредельный стресс… Он буквально выжег её репродуктивную систему изнутри. Гормональный фон разрушен полностью. Произошел мощнейший блок на уровне головного мозга. Организму дали сигнал, что материнство — это смертельная опасность, это страшная боль.

— Доктор, вы говорите проще, — мертвым голосом попросил Илья, — Она сможет еще иметь детей? Мы молодые, мы думали… может, если родится второй, Варе станет легче? Хоть немного…
Доктор тяжело вздохнул и покачал головой:
— Я должен быть с вами честен. Вероятность того, что Варвара сможет забеременеть снова, практически равна нулю. Это стойкое, необратимое бесплодие на почве перенесенной психической травмы. Медицина здесь бессильна. Ей сейчас нужен не гинеколог, а хороший психиатр, иначе мы её просто потеряем.

Илья вышел из кабинета, шатаясь, будто его ударили обухом по голове. Он сел на кушетку в коридоре, где его ждала Варя — худая, бледная, с повязанным на голове платком. Она посмотрела на мужа своими огромными, пустыми серыми глазами и всё поняла без слов. Она лишь тихонько взяла его за руку и едва заметно пожала его пальцы.

Они вернулись в своё «гнездышко». Ипотека продолжала списываться с их счетов автоматически, карьера Ильи рушилась, а квартира, за которую они боролись пять лет, окончательно превратилась в красивую, дорогую гробницу для их не случившегося счастья. Впереди их ждали тринадцать лет беспросветной тишины, глухих поисков и медленного, мучительного угасания надежды.

А далеко-далеко отсюда, в глухой, отрезанной от мира деревне Выселки, маленькая девочка с Вариными серыми глазами делала свой первый неуверенный шаг по неструганым доскам старого крыльца, держась за сильную, вороватую руку Тамары Петровны.

*******

Город за окном жил своей обычной, суетливой жизнью: звенели трамваи, люди спешили по магазинам, влюблялись,женились, смеялись. И только для Вари этот мир перестал существовать. Она двигалась словно в вязкой жиже, где каждый шаг давался с невероятным трудом. Сильнейший стресс и перегоревшее молоко подорвали здоровье: она похудела так, что домашний халат болтался на ней, как на вешалке, лицо осунулось, а под глазами залегли тяжелые, темные тени. Ноги едва держали её, но сидеть сложа руки в их опустевшем, вылизанном до блеска «гнездышке» было выше её сил. Ей постоянно чудился то младенческий писк, то шорох колес прозрачной больничной люльки.

Официальное следствие стремительно остывало. Оперативники, поначалу рьяно взявшиеся за дело, теперь лишь разводили руками при встречах. Проверяли вокзалы, трясли старых знакомых Тамары, но та словно сквозь землю провалилась. На все расспросы Ильи дежурный следователь лишь хмурился и монотонно бубнил

- Работаем, Белицкий. Все ориентировки разосланы, ждите.

Но ждать Белицкие больше не могли. Каждая минута промедления казалась им предательством по отношению к их маленькой Машеньке.

— Мы не можем просто сидеть и смотреть на эти пустые стены, Илюша, — тихо, но твердо сказала Варя однажды вечером, когда муж в очередной раз вернулся с работы чернее тучи. — Полиция ищет по инструкциям. А нам нужен человек, который будет искать только нашу дочь. Днем и ночью.

Через знакомых по цепочке тайных рекомендаций, они вышли на частного сыщика. Кожевников Игорь Яковлевич, бывший подполковник уголовного розыска с тяжелым взглядом и цепкой памятью, принял их в небольшом, заваленном папками офисе. Он не стал давать пустых обещаний и сразу разложил всё по полочкам. Его услуги стоили огромных для молодой семьи денег — ипотека и без того высасывала из бюджета почти всё, а накопления ушли на бесконечные анализы и врачей.

Узнав о сумме, родители Вари и Ильи отреагировали мгновенно. Будущие бабушки и дедушки, чьё счастье тоже было украдено в тот злополучный майский день, принесли то, что было нужно детям.. Они просто молча положили перед сыном и невесткой тугую пачку купюр.

- Ищите, — коротко сказал тесть, крепко пожав Илье плечо. — До последнего рубля ищите.

Кожевников взялся за дело со всей своей милицейской дотошностью. Он не полагался на стандартные базы данных, а начал методично, шаг за шагом, опрашивать всех сотрудников роддома заново, искать зацепки среди таксистов, дежуривших у больницы, поднимать архивы автовокзалов. Но даже его профессиональный цинизм пасовал перед тем, как чисто Тамара обрубила все концы. Она словно испарилась в воздухе в тот самый момент, когда вышла через хозяйственный двор больницы.

Пока Игорь Яковлевич копал землю по своим каналам, Варя, терзаемая материнской виной и отчаянием, начала искать спасение там, куда разумный человек в обычной жизни никогда бы не обратился. В интернете, на тайных форумах для потерявших надежду женщин, она наткнулась на отзывы об экстрасенсе. Мужчину звали Вениамин, и о нем ходили настоящие легенды: писали, что он находит пропавших без вести по одной только фотографии, видит сквозь стены и возвращает детей в семьи.

Илья, узнав об этом, сначала категорически заупрямился

— Варя, умоляю тебя, это же шарлатаны! Они просто пьют кровь из таких, как мы, наживаются на чужом горе! У нас есть Кожевников, он профессионал, он ищет!
Но Варя, поймав мужа за рукав, посмотрела на него с такой дикой, исступленной мольбой, что у Илии перехватило дыхание.

— Илюша, если есть хоть один шанс из миллиона… Хоть одна ниточка… Я на коленях к нему приползу! Полиция молчит, детектив ищет, а моя девочка где-то плачет! Ей холодно, ей плохо, а я здесь, в тепле! Отпусти меня, я должна.

Илья не смог отказать. Он сам повез жену на окраину города, в старый, заросший сиренью частный сектор, где принимал Вениамин. Варя шла к дому мага, едва переставляя чужие, словно налитые свинцом ноги. Каждый шаг давался ей с физической болью, но внутри горел слепой огонь надежды.

В комнате экстрасенса не было привычной по телевизору мистики — ни черепов, ни хрустальных шаров. Обычный полумрак, запах ладана и сухих трав, массивный деревянный стол. Сам Вениамин — немолодой человек с глубокими, проницательными глазами — молча взял из дрожащих рук Вари крошечную розовую распашонку Машеньки, которую та успела забрать из роддома.

Он закрыл глаза, долго держал ткань в ладонях, а Варя замерла, боясь дышать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ей казалось, что прямо сейчас этот человек назовет адрес, улицу, дом, и этот кошмар закончится.

— Жива, — наконец тихо произнес Вениамин, открывая глаза. — Девочка жива. Вижу воду… много воды вокруг. Колодец или река. Деревья высокие, старые. Рядом с ней женщина, которая считает её своей. Обиды у нее нет, она её любит. Ищи там, где тихо, где город кончается.

Варя подалась вперед, едва не упав со стула

— Где?! Скажите точнее! Какая область, какой район?! Пожалуйста, умоляю вас, скажите!
Но Вениамин лишь устало покачал головой и вернул распашонку

— Дальше туман. Время еще не пришло. Кровь заговорит, но нескоро. Вам терпения надо набраться, женщина. Долгая дорога впереди.

Они вышли от экстрасенса в душные вечерние сумерки. Илья бережно усадил жену в машину, и Варя, едва дверь захлопнулась, разрыдалась — впервые за долгое время в голос, навзрыд, утыкаясь лицом в ладони. Эти общие, туманные слова про «воду и деревья» не дали ей ответа, но они дали главное — подтверждение, что её Машенька дышит, что она жива под этим огромным небом.

Дома Варя сразу же пересказала всё Кожевникову по телефону. Игорь Яковлевич на том конце провода тяжело вздохнул, выслушав сбивчивый, эмоциональный рассказ матери, но записал слова про «тихое место, воду и деревья». Для него, как для сыщика, это была слабая зацепка, но он понимал: Тамара Прошина, будучи городской жительницей без больших денег, скорее всего, действительно попытается спрятаться там, где её никто не станет искать — в глухой провинции, в деревне, подальше от бдительного ока городских камер и паспортных столов.

— Я расширю радиус поисков, Варвара Михайловна, — спокойно ответил детектив. — Проверим все глухие деревни и дачные поселки в радиусе трехсот километров. Это займет время, предупреждаю сразу. Наберитесь сил. Вы нужны своей дочери здоровой, когда мы её найдем.

Варя повесила трубку, подошла к окну и прислушалась. Колыбельная в пустой детской больше не играла. Илья выключил мобиль, чтобы не травить душу. Впереди их ждал долгий, изнурительный марафон длиною , где каждый день будет похож на предыдущий, а надежда будет медленно, по капле, превращаться в глухую, привычную боль. Но соломинка, за которую они ухватились, передав деньги Кожевникову и услышав слова Вениамина, теперь держала их над пропастью отчаяния.

Продолжение