С возвращеньем!

Медсестре Ксюше из нашей санчасти хронически не везло. Прямо с самого начала. С того самого момента, когда первые прыщи-интервенты заняли плацдарм на её лице. Потом не повезло опять, когда к первым подтянулось подкрепление: близкие и дальние родственники и даже знакомые знакомых этих прыщей. Она из-за этого сильно беспокоилась и не хотела смотреть на себя в зеркало. Зеркалу тоже было противно отражать её.

После нескольких лет войны оккупанты в панике отступили под натиском технически превосходящих противопрыщевых войск. Физиономия Ксюши, с наслаждением любуясь собой в зеркале, праздновала победу. Она рассматривала себя и так, и эдак: и с фронта, и с флангов. Никаких кремов и тональных средств — теперь и так хороша! Взгляд всякий раз брал под козырёк и салютовал её новому образу. Она в ответ удовлетворённо хмыкала.

Полная безоговорочная капитуляция? Ан нет! Враг закрепился гораздо ниже. Прикрывая отступление, в районе грудной клетки затаились два ветерана былой тотальной прыщеватости, мнившие себя господствующими над местностью высотами. Правда, маскируясь под бюстгальтером нулевого размера, они лишь угадывались, да и то исключительно опытным взглядом.

Вот эту самую Ксюшу я и увидел, склоненную над моей бесшабашной головой. Она совала мне в нос вату с нашатырем, пытаясь вернуть обратно из стремительного полета вон из части. И зачем она только это сделала? Теперь все мое тело до ремня чувствовало боль: затылок, плечи, спина… В голове глухо гудело: «Гу-у-у!»
Медсестричка всхлипывающим голосом пыталась узнать у меня важную для нее подробность моего состояния:
— Ты живой, миленький? Живой?
Хотел было ответить ей: как быть живым, если ты меня нашатырем травишь? Вот сама подумай — как? Но не получилось. Вроде мозг пытался дергать язык за веревочки, но язык чего-то совсем не слушался.

О! Да это изображение мне кого-то напоминает! Плохо, что все плывет… Подвывание «Ууу!» в черепной коробке мешает сосредоточиться. Никак начсанчасти капитан Шалаханов маячит? Он! Лезет пальцами раздвинуть сомкнувшиеся веки и светит в глаз фонариком. Вот и ему интересно:
— Живой? Ты меня слышишь? Пальцами шевелить можешь?
Вопрос, конечно, резонный. А у меня есть встречный:
— А где я сейчас? Почему зависаю между подлокотниками деревянного кресла с поднятым сиденьем, а обе ноги висят на его спинке? «Гуууу!» Черт и происки империализма! Как же больно-то!

Сквозь боль пробиваются сбивчивые объяснения лысых салабонов:
— Мы подавать стали, а леса-то трехногие, на нас как пошли!
— Он это… как рванул на себя, а его леса — как из катапульты… Он вниз головой прямо в ряд кресел… А одно-то с поднятым сиденьем…

Гул усиливается, свет фонарика капитана Шалаханова тускнеет, становится отдаляющимся желтым пятном. Я медленно просачиваюсь в иное пространство. Разбитое тело в неестественной позе пытается удержать, не пустить туда… Шалишь! Все равно растворюсь…

Снова резкий запах мерзко пахнущего целебного зелья сестрички из санчасти. Действует, зараза: в себя прихожу!
Ну вот, опять Шалаханов!
— Пульс прощупывается… Реакция ноги на укол… Спинной мозг до конца… Срочно нужно в гражданскую больницу… До госпиталя, может, не довезем…
А это новый голос. Чей? Угадаю с трех раз? Нет! Звучит громко и как-то истерично:
— Теперь военная прокуратура дело заведет. Ты, товарищ парторг, под суд пойдешь! Ты здесь ответственным назначен!
Ему отвечает хриплый, испуганный:
— Это ты его туда послал без страховки, тебе и отвечать!
Голоса удаляются, становятся тише, а теперь и вовсе не различить, кто бубнит…

А этот голос — изнутри. Откуда-то издалека, из детства. Я его отчётливо слышу. Это же мама! Какая же она молодая и красивая! Словно из солнечных лучей. Мама ласково гладит меня по щеке тёплой ладонью, и от её прикосновений боль немного стихает.
— Володя, ты ведь солдатиков-новобранцев спас. Они тебе на леса столешницу подавали, а леса на них пошли... Не вырви ты у них столешницу, и она, и леса с тобой на них бы рухнули... А так — ничего. Живы оба…

Топот ног, какая-то суета совсем рядом.
— Голову, голову поддерживай аккуратно! Осторожно, очень медленно перекладывайте на носилки.

Тело кажется чужим. Его куда-то несут, везут… Но мой путь лежит в ином направлении. Я путешествую сквозь время и пространство, возвращаясь на много лет назад — домой.

Темнота. Распахнутое настежь окно нашей квартиры. Я — маленький мальчик. За стеной, в комнате родителей, слышен их тяжелый шепот. А на подоконнике, сгорбившись, сидит Он. Его плечи покрыты шерстью, мерцающей бледным синим светом, по контуру фигуры пробегают искры.

Он медленно поворачивается ко мне. Я замираю в оцепенении, уверенный, что сейчас умру от ужаса. Вместо лица у него — морда черного кота с торчащими белыми клыками. Он открывает глаза, но их там нет: лишь синяя бездонная пустота. Кошачьи губы растягиваются в подобие улыбки. Я не могу сопротивляться — меня тянет к нему, как магнитом. Пальцы немеют, скрючиваются…

Его кривые когти вонзаются в мой позвоночник. От боли кажется, что его взгляд выковыривает мои глазные яблоки из орбит. Я чувствую его горячее дыхание — оно проникает в рот, вдавливается в легкие. Его рука сжимает мое горло. Задыхаюсь. Слышу чавканье, ощущаю шершавый, как наждак, язык, который лакает мою душу. Черное пространство вокруг заполняется диким хохотом гиен. Мир срывается в бешеный вихрь, отрывая меня от пола. Я пытаюсь кричать, но звук застревает в груди. Вместо слов о помощи из горла вырывается жуткий, протяжный вой.

— Обезболивающее! Коли обезболивающее! — резкий крик у самого уха.
А следом — тихое причитание:
— Господи, Господи… Совсем как мой Женька!

Кошмар, вернувшийся из детства, отступает. Я здесь. Женщины в белых халатах колдуют над моим телом. Жить буду. Может быть, даже на своих двоих.