Тихонько

В полушепоте ночи дверь стонала имя, и дрожала оконная рама в такт ветру. Забальзамированная в трёх утра стрелка часов двинулась вместе с шорохом тяжёлого одеяла. В глубине коридора, через надломленные половицы, через полые стены — жужжала телепередача.

В окне — тусклый свет окон, и они, как зеркала, повторяли игры теней, будто везде тени стали одинаковыми, и зеркала везде стали битыми.

На лодыжке разлилось синее пятно. Под ребром зацвёл бордовый синяк. На лопатке расползалась оранжевая гематома. И босым ногам было больно ступать по медовым половицам — отрывая пальцы вместе с кусочками кожи и прилипая к полу каждый раз. Что-то пробежало мимо шкафа-купе, спряталось в ванной комнате и затаило дыхание. Громко дёрнулась дверь, ключ в замке прозвенел, а что-то даже не решилось взглянуть, оставшись в ожидании — когда наконец его раскроют.

Было это зверьком или чем-то без определённой формы — так сразу и не скажешь. Оно забилось под раковину и тряслось, чем ближе был подступающий голос, чем истеричнее становился смех, принадлежащий ногам, что искали телевизор.

Речь была невнятной, даже чужой, хоть что-то определённо не первый день жило на свете. Сперва рассказ шёл, должно быть, о дне — голос встал, голос сделал то, сделал это. Затем ему вспомнилась давняя история, и он забыл о том, что сделал после того, как почистил зубы, всецело обратившись в прошлое.

Утихли шаги, сменилась передача. Завыло на балконе, затянуло холодом по полу. Свет фонаря боязливо заглядывал через окно спальни.

Голос заговорил навзрыд, подёргиваемый слезами, дрожал. Что-то выглянуло из укрытия, уместившись в тени двери, и смотрело на ноги, одиноко торчащие из-под одеяла. Стопы с оборванной плотью неловко тёрлись о простыню, и вся она давно уже была в крови.

Голос затих, упрятанный в подушку, только иногда выскальзывали вздохи и крики, и было непонятно, отчего ему так грустно. Не зная о том, что должно сделать, что-то юркнуло под кровать. Его задача заключалась в воровстве ногтей или волос — а не в том, чтобы сопереживать. Такое слово ему даже знакомо не было, чего уж говорить о том, чтобы испытывать нечто близкое к тому, что испытывал голос, теперь сокрушаясь на политику и цены. Он уже устал это слушать и ждал, когда голос исчезнет, и когда он наконец-то вернётся домой к своим маленьким кому-то. Другие что-то уже вылезли из шкафов и ящиков, не стыдясь разгуливали по медовому полу, перепрыгивая сквозь говорящие куски кожи, и сбегали потихоньку, когда дверь хлопала. Только он оставался почему-то здесь, и у него болело всё его ничего, чем больше он слушал. Не стараясь даже слышать, что-то стало фыркать. Голос замолк и опять начал вести беседы, и кровь стала стекать на пол.

Оно решило, что когда стрелка двинется на четыре, то ему придётся вернуться домой ни с чем. Это было лучше, чем совсем исчезнуть, так сильно испугавшись того, кого сам должен был напугать.

Но даже ветер, разгуливающий царём на улицах, не мог подвинуть время вперёд. Уже светало, а часы всё показывали три, и ночь тянулась бесконечно, и фонарь всё так же смотрел в окно, уже заскучав.

— Извини, — сказал голос вдруг. — Извини, пожалуйста.

Что-то опять стало фыркать и уже выползло из-под кровати.

— Ты тоже хотел что-нибудь сказать.

Не то чтобы. Ему не очень хотелось говорить, и мало чего, на самом деле, хотелось. Разумеется, кроме ногтей и волос, и чтобы стрелка двинулась, и домой попасть.

Что-то просунулось между щелей в окне и вынырнуло на улицу. Задержавшись на подоконнике, оно посмотрело на руки — ужасно обкусанные и все в язвах. Они дёрнули занавеску, впуская утро в квартиру, и замерли, ожидая чего-то.

Что-то опять фыркнуло, и звук был похож на гул чайника. Оно приземлилось на мокрую траву и исчезло, пока руки беспокойно продолжали теребить занавеску.