37-

- 37-

( 20 января)

Спустя несколько месяцев Светка снова возвращалась к страницам дневника  и удивлялась, как точно она с авторучкой в руке сумела написать про  то, чего сама тогда ещё не понимала.

 В тетради всё было просто: несколько строк, несколько повторяющихся слов — а за ними  страница жизни, в которой она пыталась не думать о Рустаме и потому думала о нём ещё сильнее.

Наверное, сердце именно так и выдаёт себя: чем настойчивее велишь ему отвернуться, тем упрямее оно возвращает тебя к тому, от кого ты хотела бы уйти.

«О тебе я хочу думать.

Думаю о тебе.

О тебе не хочу думать.

Думаю о тебе.

О других я хочу думать.

 Думаю о тебе.

Ни о ком не хочу думать.

 Думаю о тебе».

 Светка смотрела на эти строки и сама себе не хотела признаваться, о ком именно думает.

Но с дневником поделилась:
«Думаю о Рустаме».

Светка теперь знала, что в этом признании было что-то очень честное, хотя сама девчонка, писавшая его, ещё не умела быть с собой честной до конца.
Она могла сколько угодно перечислять причины, по которым надо забыть Рустама, могла убеждать себя, что ещё немного и время всё расставит по местам, но сердце в такие вещи не верит — оно продолжает возвращаться туда, где однажды почувствовало себя живым, и возвращается не потому, что хочет причинить себе боль, а потому, что ещё не знает другого места, где ему было так же хорошо.

Светка настырно убеждала  себя, что всё прошло, что надо жить дальше, что впереди ещё будет другая любовь, другая жизнь, другие люди, но имя Рустама всё равно возвращалось — не тогда, когда она звала его, а именно тогда, когда ей становилось трудно принимать какое-то решение.

Достаточно   было вспомнить  нескольких слов, чтобы понять то, от чего она пыталась отвернутся ,постоянно живёт в ней  и от себя не убежать.

«Ладно, зачем принимать всё так близко к сердцу? Ведь всё пройдёт.
— А если не пройдёт? — так спросил Рустам в первый раз.
— Нет, пройдёт! — так ответила я...»

Светка теперь понимала, что тогда она отвечала скорее самой себе, чем ему.
Ей хотелось, чтобы слова оказались правдой, потому что иначе пришлось бы признать: есть вещи, которые не исчезают от одного обещания забыть.
Они просто занимают своё место внутри человека.

«Где ты, Рустам? Только ты бы помог мне сейчас разобраться в самой себе. Только тебе бы я смогла рассказать всё-превсё, о чём думаю. Только от тебя не сумела бы ничего скрыть.
Ведь ты друг, Рустам... Нет, ты не идеальный человек. У тебя есть слабость, она для меня не секрет. Но кроме этого ты —очень  хороший человек. Мне так легко было с тобой, так просто, так приятно.
Казалось, нет счастья больше, чем слышать твой голос, ловить взгляд,  улыбку, видеть тебя рядом...»

Для Светки дружба с Рустамом была чем-то почти драгоценным именно потому, что в ней не требовалось притворяться. Ей не нужно было подбирать слова, следить за собой, прятать мысли. Он видел её слишком хорошо, а она почему-то не боялась этого.
Наверное, поэтому его отсутствие ощущалось не просто как отсутствие любимого мужчины.
Исчез человек, перед которым можно было рассказывать не только о любви, но и о самых обыкновенных вещах, о которых больше никому рассказывать не хотелось.

Ей тогда казалось, что слово «друг» всё объясняет и одновременно всё спасает Словно если назвать Рустама другом, то любовь станет менее опасной, менее настоящей и перестанет требовать ответа.

Но теперь Светка понимала, что именно дружба и была для неё самой трудной частью этой любви, потому что влюбиться можно в улыбку, в голос, в прикосновение, а потерять друга — значит лишиться человека, которому хотелось рассказывать не только о любви, но и о самых обыкновенных вещах, о которых больше никому рассказывать не хотелось.

Наверное, это и было самым дорогим в Рустаме для той Светки: не то, что он умел утешить или сказать правильные слова, а то, что рядом с ним ей не приходилось заранее думать, какой она должна быть; она могла прийти к нему со своей обидой, со своей глупостью, с противоречивой мыслью, которую сама ещё не успела понять, и знала, что он не станет смеяться над ней и не заставит её немедленно становиться другой, и теперь, спустя месяцы разлуки , Светка особенно остро  чувствовала, как редко в жизни встречается человек, перед которым можно не защищаться.

«Я хорошо понимаю, что полюблю по-настоящему только тогда, когда встречу такого человека, который сможет заменить мне тебя, Рустам.
И уже действительно полюблю, если он мне будет дороже тебя.
Ты ведь этого не знаешь даже, что я вспоминаю о тебе не всегда. Думаю о тебе, когда мне трудно.
И если с кем-то я не подумаю о тебе, как о друге, значит, я нашла ЕГО.

Да будет ли это?...»

Она ещё не знала тогда, что таким вопросом нельзя торопить жизнь, потому что будущая любовь не приходит на место прежней, как новый жилец в освободившуюся комнату.
Не знала, что любовь не всегда приходит в жизнь как замена прежней любви.
Не знала,что у каждой любви остаётся своё место, и человек может прожить рядом с другой любовью долгие годы, но иногда среди совершенно другого счастья вдруг услышать в себе старый голос и понять, что часть его сердца всё-таки осталась там, где когда-то было страшно, радостно и невозможно сказать вслух самое главное.

Иногда человек остаётся в памяти не потому, что его место нужно кому-нибудь занять, а потому, что вместе с ним закончилась целая часть собственной юности. И эту часть уже невозможно повторить ни с кем.

«Если у меня будет сын, назову твоим именем. Хочу, чтобы и для него дружба была самым нужным на земле (как ты сказал)».

Эта наивная,но трепетная  запись особенно трогала Светку спустя годы. В ней не было той взрослой мудрости, которую она могла бы придумать теперь.
 Там была простая девочка, которая верила словам человека, которого любила, и хотела сохранить его имя хотя бы в будущем, которого ещё не существовало.
 Ей казалось, что имя может передать дальше не только память, но и какую-то внутреннюю меру добра.
В этой детской мысли Светка теперь слышала не обещание будущему сыну, а желание хоть каким-нибудь способом не дать исчезнуть человеку, который в ту пору казался ей частью самой жизни.
Ей хотелось, чтобы его имя продолжало звучать не только в её памяти, чтобы однажды мальчик, которого ещё даже не было, носил имя Рустама и вместе с ним — то представление о дружбе, которое она получила от него и которое тогда казалось ей почти законом: за друга надо стоять до конца, не бросать его и не считать себя вправе требовать за это награды.

(22 января)

«Приснился плохой сон... Будто мы с Фроловым расстались и я для него — никто. Проснулась, стало страшно. Ведь от него уже давно нет писем. Что если это так и есть?
Написала ему письмо».

После Рустама в её дневнике всё чаще появлялся Коля, хотя Светка сама ещё не понимала, какое место он занимает в её сердце. Она могла вспоминать Рустама, ждать письма от Коли и одновременно сердиться на него за молчание. Её чувства тогда не стояли в ряд, каждое на своём месте. Они переплетались, спорили между собой и иногда заставляли её саму удивляться себе.

Сон напугал её не потому, что был плохим, а потому, что во сне вдруг произошло то, чего она больше всего боялась наяву: человек, от которого она ждала письма, перестал быть для неё тем человеком, каким она его помнила; и когда Светка проснулась, ещё не успев окончательно отделить сон от действительности, ей, наверное, впервые пришло в голову, что молчание тоже может быть ответом, только таким, которого страшнее всего ждать.

( 25 января)

Пришло письмо от одноклассника:

«Даже не верится, что Олег Шаврин, мой одноклассник, уже больше года служит. В детстве я звала его Шваброй, а сейчас и язык не поворачивается.
А служит он на Дальнем Востоке, там, где в своё время служил Рустам, только части разные. Рустам был в морской пехоте».

Дальний Восток вдруг оказался для Светки не просто далёкой точкой на карте. В её памяти он уже был связан с Рустамом, с его молчанием, с тем, о чём он почти никогда не рассказывал. Она ещё мало знала о его прошлом, но чувствовала в нём какую-то тяжесть, которую невозможно было объяснить одним словом.

Чем больше Светка вспоминала тот разговор, тем сильнее чувствовала странную границу, существовавшую между Рустамом и его прошлым: он мог улыбнуться, отшутиться, перевести разговор, но прошлое всё равно проступало в нём — в задумчивом взгляде, в усталости, которую она замечала даже тогда, когда не умела объяснить её причины, в этом маленьком шраме на спине, который вдруг оказался для неё страшнее любых рассказов; ей хотелось знать, что с ним случилось, и одновременно хотелось, чтобы ему никогда больше не пришлось ничего такого рассказывать.

«У Рустама на теле есть шрамы. Особенно один я запомнила — на спине. Такая маленькая круглая вмятина, как будто безобидная, но ведь она не просто так появилась...
Сам он не любил рассказывать о своей службе (он такой скромный). А когда я стала расспрашивать, просто засмеялся, только глаза у него погрустнели. Потом я вдруг увидела этот шрам и спросила:
— В тебя стреляли?
Он ответил:
— Да».

Светка не могла тогда понять, как много может сказать человек одним коротким «да». Ей хотелось расспросить, узнать, что произошло, где это было, кто стрелял, насколько ему было страшно, но рядом с Рустамом она чувствовала: есть вещи, к которым нельзя прикасаться любопытством. Иногда достаточно увидеть, как меняются глаза человека, чтобы понять больше, чем расскажет длинный разговор.

«Я так и не поняла, пошутил он или нет?
Я чувствую то, что он много пережил, столько видел. И это в наше время... Рустам всегда отдаст свою жизнь за друга, пожертвует всем для счастья друга. Он так любил Кольку, называл его братом.
Как он? Где он? Я всё ещё не могу забыть его...
Опять захотелось написать ему письмо...»

Светка ещё не умела отделять в Рустаме мужчину которого любила, от друга , которым восхищалась.
Для неё всё это сливалось: его доброта, его верность Кольке, его молчаливость, его шрамы, его способность отдать последнее другу. И, наверное, именно поэтому чувство к нему оказалось таким глубоким — она любила не только его взгляд и улыбку, но и то, каким он был с теми, кого считал своими.

Светка особенно долго задерживалась памятью на этом слове — «братом», потому что теперь оно казалось ей ключом к Рустаму гораздо более надёжным, чем все разговоры о его характере; если человек способен назвать другого брата, значит, между ними уже есть такая связь, перед которой трудно поставить собственную выгоду, и, может быть, именно поэтому Рустам так настойчиво говорил ей о Кольке, будто хотел уберечь не только друга, но и её саму от поступка, о котором она потом будет жалеть.





(2  февраля)

«А как же Коля? Какая я подлая, изменчивая! Но ничего не могу с собой поделать... А Коля всё молчит. В конце концов, я тоже имею право его не вспоминать...
Эх, Светка, брось, ведь ты попросту оправдываешься!»

В этой записи Светка впервые так резко разговаривала сама с собой. Ей хотелось оправдаться, но другая Светка — та, что сидела с ручкой над тетрадью, — тут же ловила её за руку.
Она ещё не умела разобраться в своих чувствах, зато уже чувствовала, где начинает лгать самой себе.

Светка могла улыбнуться, перечитывая эти строки теперь, потому что в старой тетради она вдруг увидела не одну Светку, а сразу двух: одну — влюблённую, обиженную, требующую внимания и готовую найти сотню оправданий, и другую — строгую, сидящую рядом с тетрадью и не позволяющую первой слишком легко себя обмануть; и эта вторая Светка иногда была беспощадна, но именно ей она теперь была благодарна больше всего, потому что та не давала памяти переписать прошлое удобными словами.

«Подумать только, год назад в это время (с 3.01 до 26.02) мы были с Колькой в разлуке и опять. Помирила тогда нас моя открытка: "Приходи в гости", которую принёс Женька Золотарёв, а потом и его записка : "Жди".
В тот вечер я долго не ложилась спать. Вдруг, буквально влетает долговязый курсант, даёт мне запечатанный конверт — Колька передал».

В памяти иногда остаются совершенно маленькие подробности — не потому, что они важнее всего остального, а потому, что именно на них держится прошлое.

 Долговязый курсант, запечатанный конверт, поздний вечер, ожидание. Светка уже давно забыла бы, наверное, многое из того времени, если бы не эти мелочи, которые продолжали  жить в дневнике точнее любых воспоминаний.

Наверное, поэтому Колька и остался в её памяти не одной большой любовной сценой, а множеством таких маленьких возвращений: открыткой, принесённой Женькой, запечатанным конвертом, ночным разговором, бегством из училища в самоволку, получасом рядом с ней.

 Тогда Светка воспринимала всё это как обычную жизнь, не замечая, что человек постепенно и почти незаметно занимает в её душе место, которое невозможно измерить ни количеством писем, ни признаниями.

«А 26 февраля, когда Колька сказал, что получил мою открытку с картинкой Винни-Пуха, он пригрозил, что на 8 Марта ответит похлеще!
Поэтому я боялась открыть конверт: мало ли какая карикатура в нём на меня?! Но мой злопамятный Фролов на этот раз "зла не попомнил" — в конверте оказалась просто открытка с поздравлением.

С Золотарёвым мы просидели до утра, ушёл в пять часов. Разговаривали обо всём, он ведь тоже из Дмитрова, как и Фролов.

 Между прочим, мне девчонки завидовали.
Курсанты меня уважали и считали ,,своим в доску парнем",хотя я знала многие были в меня тайно влюблены,но не решались даже заикнуться об этом.
И вахтёры в общежитии меня любили,знали ,что я девочка серьезная и глупостями-шалостями не занимаюсь,знали  ребята-курсанты просто мои друзья.Поэтому все самовольщики при входе в общежитие называли мою комнату 59.Забегали поздороваться  со мной, посидеть - попить чаёк,а потом разбегались по своим амурным  делам.....».

Светка тогда ещё могла смеяться над этим, могла рассказывать про открытки, про Кольку, про девчонок, которые ей завидовали. Но за смешными подробностями уже проступало главное:
Коля не исчезал. Даже когда Светка сама отталкивала его, он почему-то продолжал возвращаться в её жизнь.

Теперь эта история казалась Светке не  смешной,как тогда, но именно такие смешные подробности и делали Кольку живым в её памяти: не героем, не обиженным возлюбленным, не тем человеком, которого она предала, а просто Колькой, который мог грозить ответить ей на Восьмое марта «похлеще», а потом всё-таки прислать обычную поздравительную открытку; и в этой маленькой уступке было столько его характера, что Светка невольно улыбалась, вспоминая, каким он был.
Одно слово — «жди» — иногда способно удерживать человека сильнее длинного разговора, и Светка, конечно, тогда ждала не только Кольку: она ждала, чтобы он снова появился, чтобы между ними опять что-нибудь произошло, чтобы можно было продолжить то, что они сами то начинали, то разрушали; ей хотелось, чтобы он пришёл и одновременно хотелось сохранить право самой решить, что она к нему чувствует, и в этой внутренней борьбе она ещё не замечала, насколько сильно уже привязалась к его присутствию.

«Завидовали девчонки и тому,что все, кто встречался с курсантами, перессорились или они их побросали.
А мой Фролов был таким же, бегал в самоволки, рисковал, чтобы только полчаса какие-то посидеть у меня.
Хоть и не давала я ему надежд на что-то большее, чем дружба.
Всех побросали, у девчат были новые парни, а Коля ходил и ходил...
Даже когда я его предала....»

В этом «ходил и ходил» было больше любви, чем Светка могла тогда признать. Она вспоминала его поступки почти буднично, будто просто перечисляла события, но именно из таких вещей и складывается настоящая привязанность: человек приходит, когда ему не обещали; ждёт, когда его не просили; остаётся, когда другой давно бы ушёл и не вернулся.

Она тогда ещё не понимала, что верность редко выглядит торжественно .Чаще верность выглядит именно так — человек приходит снова, хотя его уже не ждут, ищет возможности увидеться, хотя ему дали понять, что дальше дружбы ничего не будет, и продолжает держаться за связь, которую другой человек то принимает, то отталкивает.
Коля не произносил великих слов, он просто не уходил, и теперь Светке было особенно больно оттого, что она поняла цену этого слишком поздно.

«А однажды я его довела до того, что он схватил лыжу и стал на потолке (!) корябать свою фамилию! Ему просто надоело то, что я постоянно называю его по фамилии.
Я тогда так смеялась!»

Вот здесь Светка снова становилась той самой девочкой из старой тетради — смеющейся, живой, очень  озорной.

И, может быть, именно такие воспоминания спасают прошлое от тяжести: среди боли вдруг остаётся смешная лыжа, царапины на потолке и курсант, который настолько устал от своей фамилии, что решил оставить её  на потолке.
Светка почти видела этот потолок и сейчас — следы лыжи, Колькину фамилию, его злость и собственный смех.

Удивительно, как именно такие нелепые сцены переживают серьёзные разговоры, потому что в них человек остаётся самим собой, без красивых признаний и правильных поступков, и, может быть, поэтому Колька в этой памяти оказался таким настоящим, что Светке стало тепло уже от одного его имени.

«Вот вспомнила Кольку и на душе как-то потеплело. Неужели я потеряла его? Нет, всё-таки, к Кольке у меня что-то осталось. Да, в то время мне Коля нравился. И каждый раз, когда он уходил, я выключала свет в комнате, открывала окно и смотрела, как он уходит...».

И это уже было не просто воспоминание о друге. Светка могла сколько угодно убеждать себя в обратном, но сама её привычка провожать взглядом Кольку из окна говорила больше, чем все её рассуждения. Она  выключала свет, открывала окно и смотрела ему вслед — будто хотела остаться невидимой, но всё-таки сохранить последние секунды его присутствия.
Тогда она не знала, зачем выключает свет и открывает окно, будто это просто привычка, но теперь ей было ясно: она хотела видеть его уход и одновременно не хотела, чтобы он видел, как сильно ей важно его уходящий силуэт; ей нужно было сохранить эти несколько минут, когда он ещё был рядом, но уже уходил, и, наверное, именно в этом странном промежутке между «ещё здесь» и «уже нет» она впервые чувствовала, насколько дорог ей этот человек.

 Вот так бывает,что одним только именем, одной старой историей или случайно всплывшей в разговоре подробностью, о которой, казалось бы, давно забыла,снова и снова всплывают воспоминания

«А помнишь, как Коля прыгнул со второго этажа?»

 — и вдруг всё начинается сначала, словно кто-то открыл это  давно закрытое окно, впустил в комнату воздух того  летнего  вечера, и Светка снова видит общежитие, коридоры, курсантскую форму, слышит голоса молодых ребят, которые ещё не знали, сколько всего им предстоит потерять и приобрести, и среди этих голосов особенно ясно различает двух
— Колин и Рустама.

А случилась тогда  драка с городским парнем.
Коля в тот день был  выпивший, что само по себе уже  было  для Светки удивительным,так как она никогда не видела Колю таким
И когда он увидел Светку рядом с молодым человеком в кожаной куртке и джинсах, с кудрявыми волосами ,точнее ,с  той самой свободной гражданской внешностью, которой у курсантов тогда  не было, ему, вероятно, показалось, что всё происходящее совершенно очевидно ,что этот парень рядом  с ней не просто чтобы  поговорить,и что  этот парень смотрел на Светку так,что Коля заревновал .

Ревность   вырвалась из него тревожно и беспокойно, не давая ему спокойно смотреть на её разговоры с другими, и чем сильнее он старался казаться равнодушным, тем заметнее становилось, что за этой показной уверенностью прячется страх потерять девчонку, которая ещё не принадлежала ему и потому могла  в любой момент уйти туда, где он не не сможет удержать ни просьбами, ни любовью, ни самыми горячими словами.
Ревность редко нуждается в доказательствах.
Она сама создаёт их из одного взгляда, из улыбки, из положения руки, из того, как человек стоит рядом с тем, кого ты любишь.
Вот и сейчас ревность  пришла к нему раньше здравого смысла, и, захватив его  целиком, она уже не оставляла места  для рассуждений , превращая случайную встречу в доказательство, улыбку — в вызов, а присутствие другого парня рядом со Светкой — в соперника, которого Коля должен был немедленно устранить.

Коля что-то сказал про его причёску, потом про то, что курсантская стрижка ничем не хуже, кто-то ответил ему, кто-то засмеялся, и очень скоро разговор превратился в  драку - потасовку, в которой уже никто толком не помнил, кто начал первым мазать кулаками.

Светка была  рядом и видела, как всё это разворачивается, но остановить Колю в тот момент было почти невозможно.

А потом городской кудрявый парень  начал отступать и   бросился прочь.Он не струсил,просто решил позвать своих на помощь.
(К слову сказать,у егорьевских местных пацанов в отличии от курсантов была эта  немного "не-пацанская" манера драться толпой на одного.) Коля,пытаясь его догнать, совершенно не думая о том, что находится на втором этаже, вскочил на подоконник  и прыгнул  из открытого окна вниз.

На секунду, наверное, исчезло всё вокруг — и высота, и окна, и голоса, и здравый смысл, осталась только та ослепительная, почти детская уверенность, свойственная молодости, когда человек ещё не умеет представить себе цену поступка и потому способен одним движением броситься туда, куда взрослый уже никогда не решился бы шагнуть.

Светка потом много раз вспоминала  себе эту секунду и всякий раз удивлялась  тому, как молодость умеет отключать осторожность, когда человеку кажется, что на кону находится что-то самое важное.

Сегодня он, наверное, сначала подумал бы о высоте, о травме, о последствиях, о том, что за один необдуманный поступок можно расплачиваться годами.
 Но тогда Коле было всего восемнадцать лет , и она могла только смотреть ему вслед, понимая, что перед ней человек, который настолько любит ее,взбалмошную  девчонку, что способен прыгнуть со второго этажа вслед за каким-то городским парнем ,который решил оказать ей чуть больше внимания.

Позже над этим смеялись.
Потом эту историю рассказывали снова и снова, каждый раз добавляя какие-то детали, которых, возможно, вообще не было, и со временем прыжок со второго этажа стал почти символом Колиной любви — смешным, нелепым, немного безумным, но совершенно настоящим.

( 9 февраля)

«От Коли нет ничего. В это время он закончит учиться, уже, вероятно, сдал все экзамены, отмечают свой праздник со взводом где-нибудь в московском ресторане. Обо мне он даже не думает, потому что рядом друзья, может быть, Рустам (он говорил, что приедет на выпуск). А впереди работа в аэропорту Шереметьево, новый коллектив, знакомства.
Будет приходить с работы уставший, сидеть над конспектами (ведь он хочет попасть на борт). И у него просто не останется времени думать обо мне.
Неужели всё? А у меня даже фотографии на память нет. Может, к лучшему?
Быстрее забудется...»

Она придумывала Колькину будущую жизнь почти до мелочей, потому что не знала, что происходило в его настоящем. Когда человек молчит, воображение начинает работать вместо него. Светка заселяла его жизнь друзьями, работой, аэропортом, конспектами, новыми знакомствами — всем, что могло объяснить его молчание и одновременно убедить её, что ей уже нет там места.
И всё же ей было мало  его присутствия.
Значит, забывать она не хотела.

Светка сама удивлялась, как отчаянно ей хотелось хотя бы фотографии, хотя ещё недавно она думала, что сможет обойтись без него. Ведь фотография нужна не тому, кто счастлив рядом с человеком, а тому, кто уже начинает бояться его потерять, и в этой маленькой просьбе к памяти было больше правды, чем во всех её рассуждениях о том, что Колька наверняка занят и скоро забудет о ней.

«Так хочется развеяться, убежать от себя, от своих мыслей. Хочу в город. Я не могу жить без города. В городе редко остаёшься наедине с собой. Пройдёшь по улице — сотни незнакомых лиц, сядешь в автобус — тоже. Всё легко и просто. Есть куда сходить, посидеть в парке, подумать...
А тут всё одно и то же. Надоело. А через полгода вообще в глухомань заеду по распределению. Только я, кажется, вряд ли привыкну жить не в городе. Я очень скучаю без городской суматошной толкотни».

Светке хотелось не столько в город, сколько туда, где не слышно собственного сердца так отчётливо.
Среди автобусов, незнакомых лиц, шагов, голосов, витрин и бесконечного движения Светка могла бы на несколько часов стать просто прохожей, которой не нужно принимать никаких решений; город был для неё не только шумом и свободой, но и способом спрятаться от себя, а деревенская тишина, наоборот, не оставляла ей такого убежища — она возвращала каждую мысль обратно, и потому становилась почти невыносимой.


( 18 февраля)

«Фролов уже 10 дней как не в училище. И не пишет... А ещё хотел, чтобы я осталась в Егорьевске из-за него. Говорил, приезжать будет в гости из дома.
 Ха!
Ему некогда даже две–три строчки написать, не то что...
Эх, Светка, да как ты смеешь упрекать его?
Сама, сама во всём виновата!
Если бы не твои поступки, всё было бы хорошо. А то мучила парня, сама мучалась, теперь ещё от него что-то требуешь.
Несерьёзный ты человек, Светка!»

Она сама себя судила строже, чем Коля когда-либо мог бы её судить. И чем дольше длилось  его молчание, тем чаще она пыталась найти виноватую в себе.
Ей хотелось одновременно получить от него письмо и не иметь права на это письмо. Хотелось, чтобы он написал, и хотелось сохранить возможность сказать себе: «Я ничего не ждала».

Она сердито вспоминала его обещания, потому что молчание всегда больнее всего именно тогда, когда человек прежде говорил о будущем;
Коля обещал приезжать, обещал поддерживать связь, и теперь эти слова казались ей почти насмешкой, хотя где-то глубоко внутри Светка всё ещё ждала, что он напишет, и именно поэтому так злилась не на него,а на себя — если бы ей было всё равно, она бы не считала дни.

В этой строгости к себе было что-то почти жестокое, но Светка теперь понимала, откуда она бралась: ей хотелось найти точную причину происходящего, чтобы не оставаться перед неизвестностью; если виновата она сама — значит, всё ещё можно исправить, вернуть, объяснить, написать первой, сказать нужные слова.
Гораздо страшнее было признать, что иногда отношения меняются не из-за одного поступка и не потому, что кто-то виноват, а потому, что два человека постепенно оказываются по разные стороны того, что ещё недавно соединяло их.

«Кто для меня Фролов?
Люблю его как человека или как последнюю ниточку, которая связывает меня с Рустамом?»

Этот вопрос Светка теперь воспринимала почти как остановку дыхания. Она задавала его себе не потому, что совсем не знала ответа, а потому, что боялась услышать его слишком ясно: если Коля был только последней ниточкой к Рустаму, значит, вместе с этой ниточкой она рисковала потерять и его; но если Коля был дорог ей сам по себе, тогда приходилось признать то, чего она так долго не хотела признавать — пока сердце её тянулось к одному человеку, рядом с ней всё это время находился другой, чьё присутствие уже стало частью её собственной жизни.

И, может быть, именно поэтому Светка так долго не решалась ответить себе на этот вопрос.
Рустам был далеко, Коля — рядом в её памяти, и между ними словно натянулась тонкая нить, которую она боялась оборвать, потому что не знала, что останется у неё после этого.
Ей казалось, что, отпустив Колю, она окончательно потеряет Рустама, а признавшись себе, что Коля дорог ей сам по себе, будто предаст то чувство, которое ещё жило в ней к другому человеку.


 Так она и оставалась между двумя именами, не понимая, что иногда человек держится за одну любовь руками, а сердце уже тихо пытается выжить рядом с другой.



-38-

http://proza.ru/2026/08/26/1442