Чужая роднгая кровь

 Глмвы 16-17-18

  Старый Сашкин «Москвич» тяжело, с натужным воем мотора преодолевал очередной подъем. В салоне пахло бензином и дешевым табачным дымом. Сашка курил одну за другой в приоткрытую форточку, бережно стряхивая пепел на улицу, чтобы не разбудить девочку. Люба свернулась калачиком на заднем сиденье, подтянув колени к груди и подложив под голову свернутую Сашкину куртку. Она спала так крепко, словно за этот последний месяц в городе из неё вытянули все физические силы. Её дыхание было редким, прерывистым, а пальцы правой руки судорожно сжимали край старого шерстяного платка, который ей когда-то связала Тамара.

Там, в зыбком полусне, под мерный, убаюкивающий стук неисправных амортизаторов, Люба снова была дома. Ей снилась деревня, но не зимняя, холодная и вымершая, а тихая, залитая мягким августовским солнцем. Ей снилось их гнилое, но такое родное крыльцо, усыпанное сухими листьями тополя. На крыльце, на низком табурете, сидела мама Тамара. Во сне она не была той исхудавшей, безумной старухой, которая кричала и кусала конвойных в зале суда. Она была прежней — спокойной, пахнущей печным дымом и свежим тестом. Тамара улыбалась, её узловатые, натруженные пальцы ласково гладили Любу по голове, заплетая неровно русую косу.

- Любочка моя выстраданная, — тихо, как колыбельную, шептала она во сне. — Никому тебя не отдам. Спасенная ты моя…

Люба во сне тянулась к ней, пыталась обнять эти худые плечи, но образ мамы вдруг начинал бледнеть, таять в тумане, а вместо её ласкового голоса издалека начинал доноситься резкий, металлический стук судейского молоточка. Девочка вздрагивала во сне, жалобно и тихо хмыкала носом, но не просыпалась, глубже зарываясь лицом в теплую ткань куртки.

— Спит? — негромко спросил Сашка, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида.
— Спит, — так же тихо ответил Пётр не оборачиваясь. Он сидел на переднем пассажирском сиденье, вцепившись пальцами в ручку двери. Его лицо в полумраке салона казалось серым и застывшим. — Извелась девка за этот месяц. Лица на ней нет, одни глаза остались. Городские эти… они ведь её по-своему, наверное, любят, а только чуть не угробили. Заперли в коробке своей, шмотками завалили, а ей дышать нечем было. Она мне в прихожей так и сказала: «Умру я тут, папа».

Сашка тяжело вздохнул, переключил передачу, и «Москвич» надсадно взвыл на крутом повороте:
— Вот я тебе и говорю, Петька. Ломают ребенка через колено. Законники хреновы… Бумажками своими машут, кровь-кровь… А то, что девка тринадцать лет тебя отцом звала и Томку матерью — это им наплевать. Приедут они через месяц в Выселки, как пить дать, приедут. Начнут опять её дергать, подарками заваливать, душу вынимать. Не дадут они вам спокойно жить. Уж если детектив этот городской вас в такой глуши нашел, то теперь Белицкие от вас не отстанут.

Пётр молчал. Он смотрел, как фары выхватывают из темноты бесконечные, заснеженные сосны по обочинам дороги. Кольцо сжималось, и он это прекрасно понимал. Выселки больше не были безопасным тупиком. Тайну, которую они хранили тринадцать лет, разнесли в щепки.

— И что делать, Сань? — глухо спросил он. — Куда бежать? Земля-то круглая. Паспорт у меня чистый, опека девку под надзор взяла. Если я её увезу без спроса, меня же в розыск объявят. Скажут — похитил снова.

— А ты не бойся, — Сашка потянулся за новой сигаретой и щелкнул зажигалкой. — Розыск — он ведь тоже денег стоит и времени. Пока они в свои Выселки приедут, пока поймут, что изба пустая, пока бумаги оформят… Вы уже далеко будете. Ты же говорил, что можешь уехать на Украину. К Томкиной тетке. Места там глухие, чужих никто не проверяет, да и родня всё-таки, не чужие люди. Старуха одна век доживает, ей помощники в доме позарез нужны. Денег я тебе дам на билеты и на первое время. Устроишься там на какую-нибудь ферму или лесопилку, рук везде не хватает. Девку в местную школу пристроишь, там никто её документы под микроскопом разглядывать не станет.

Пётр медленно повернул голову и посмотрел на друга. В его упрямых, деревенских глазах боролись остатки страха перед законом и дикое, фанатичное желание защитить свой единственный мир.

— Тетка эта… — медленно, подбирая слова, заговорил он. — Полтавская она. Деревня там большая, сады кругом. Любка ведь помнит те места, мы там год прожили, когда она маленькая была. В четвертый класс ходила. Помню, прибежит из школы, щеки красные, смеется, на их языке мне что-то лопочет, забавно так… Ей там нравилось, Сань. Тихо там.

— Ну вот видишь! — Сашка удовлетворенно кивнул и выпустил струю дыма в окно. — Сам Бог велел. Там её никто искать не додумается. Белицкие эти городские, они только по своим базам умеют шуршать да детективов нанимать. А на Украину они за ней не поедут, побоятся. Пересидите там пару лет, девка подрастет, паспорт получит, школу окончит. А там, глядишь, и Тома твоя выйдет. Срок-то большой, конечно, десять лет, но за хорошее поведение и раньше отпустить могут. Главное сейчас — девку спасти от этих городских карателей. Не тяни резину, Петька. Завтра же шмотки в охапку, соседа попросишь за домом приглядеть, козу его на выпас взять, и на вокзал. Я вас сам до узловой станции докину, чтобы в городе не светиться.

Пётр снова обернулся назад. Люба во сне перевернулась на другой бок, её коса смешно сползла на лицо. Она тихонько причмокнула губами, словно доедала тот самый брусничный пирог, который пекла ей мама Тамара перед школой. Смотреть на этот спящий, чистый кусок своей разрушенной жизни у Петра больше не было сил. Вся его прошлая честность, весь стыд перед Белицкими, который он испытывал в зале суда, сгорели в одну секунду. Остался только один глухой, звериный инстинкт — схватить своего детеныша и бежать, путая следы, прячась по лесам и чужим странам.

— Ладно, — твердо, без колебаний произнес Пётр, сжимая кулаки так, что хрустнули суставы. — Твоя правда, Сань. Завтра и двинем. От греха подальше. Не отдам я им Любку. Пусть судят, пусть ищут, а дочь я у них из-под носа увезу. Ей в Выселках всё равно жизни не дадут.

«Москвич» выкатился из леса, и впереди, в густой февральской темноте, робко замигали редкие огоньки Выселок. Деревня спала мертвым, глухим сном. Пётр знал, что они вернулись сюда ненадолго. Ночь на сборы, ночь на то, чтобы навсегда попрощаться со своим прошлым и сорваться в неизвестность ради спасения своей чужой родной крови.

****

Утро в Выселках началось с привычной, въевшейся в кости прохлады. Печь за ночь остыла окончательно, и из щелей в полу потянуло сырым речным воздухом и болотной гнилью. Люба проснулась рано, едва серое февральское солнце коснулось замерзшего, покрытого мутными ледяными узорами оконного стекла. На душе впервые за долгие недели было спокойно: над головой шумели знакомые старые тополя, а из сеней доносилось привычное глухое побрякивание ведер. Она дома. В своей постели.

Она накинула на плечи старую шерстяную кофту, и приготовила нехитрый завтрак — сварила в чугунке крупную вчерашнюю картошку, достала из погреба банку соленых огурцов и нарезала толстыми, неровными ломтями серый хлеб. Пётр зашел в избу хмурый, с красными от холода, обветренными руками. От его фуфайки пахло дешёвым табаком. Он уже успел сходить на край деревни к соседу и переговорить насчет присмотра за избой и козой.

После еды Люба взяла в углу обтрепанный веник и хотела прибрать в доме, вымести натасканную за вчерашний день грязь. Но Пётр, сидевший на лавке у самого входа, вдруг глухо кашлянул. Половицы под его тяжелыми сапогами пронзительно скрипнули. Он протянул руку и схватил девчонку за запястье. Его пальцы были жесткими, шершавыми и ледяными.

— Оставь, — хрипло сказал он, глядя куда-то в сторону, на старую швейную машинку Тамары. — Не мети. Ни к чему это. Собирайся давай. Вещи хватай свои… Самое нужное. Вон, сумку бери на кровати.

Люба удивленно приподняла брови, выпуская веник из пальцев. Тот с сухим стуком повалился на пол.

— Куда собираться-то, пап? — она растерянно огляделась по сторонам. — Мы же только вчера вечером… Ну, приехали ведь. Я думала, всё уже. Дома побудем.

Пётр тяжело вздохнул, поднялся с лавки. Старая брезентовая сумка, которую он вытащил из закромов комода, пахла залежалой пылью и старой махоркой. Мужчина бросил её на кровать и подошел к дочери ближе. Его большие мозолистые ладони легли девочке на плечи, но тут же задрожали.

— На Украину поедем, Люба, — выдохнул он, глотая воздух, словно ему не хватало кислорода. — К тетке… Помнишь, в Полтаве тогда? Сады там еще… тепло. Тебе ведь нравилось. Поедем обратно. Быстро давай. Сашка вон… у колодца «Москвич» греет, слышишь?

С улицы сквозь двойные стекла действительно доносилось глухое, прерывистое чихание старого автомобильного мотора. Девочка дико посмотрела на отца и резко сделала шаг назад, высвобождаясь из его рук. Она часто-часто задышала, воздух с трудом проходил сквозь сжавшееся от испуга горло, плечи по-птичьи приподнялись.

— Папа, я не поеду! — её голос тонко, по-детски дрогнул. — Не поеду… Ты чего? Там же мама! Мама на зоне осталась, папа! Ей же плохо там… какую-то надо… передачу собрать… Как мы уедем-то? Бросим? Она же скучает, папа! Одна там совсем…

Лицо Петра судорожно дернулось, словно от зубной боли. На лоб выкатились крупные капли пота. Он резко отвернулся к окну, с силой прижал ладонь к стеклу, стирая серый слой ледяного конденсата, и уставился в пустой грязный двор, лишь бы не видеть лица дочери. Пальцы его судорожно скребли по влажной раме.

— Ей всё равно, Люба… — глухо, сквозь зубы процедил он. — Всё равно теперь. Оттого, что мы тут сидеть будем… ничего не изменится. Срок у неё… Семь лет, Люба! Семь! А нам здесь… не дадут нам тут жить, понимаешь ты или нет?

— Не хочу я никуда! — Люба снова подбежала к нему, вцепившись пальцами в жесткий, засаленный рукав его фуфайки. Она дергала ткань, плача уже навзрыд, глотая слезы. — Выселки — наш дом! Папа, ну зачем? Зачем опять бежать? Нас же отпустили! Те люди… они добрые, они обещали! Сами сказали, что только приезжать будут! Привозить продукты…

Пётр резко обернулся. В его упрямых, налитых кровью глазах Люба впервые увидела такую неприкрытую, дикую отцовскую панику. Он схватил её за плечи, его пальцы больно впились в её худые лопатки. Он затряс её, почти выкрикивая слова ей в лицо, отчего его дыхание со свистом вырывалось из груди:

— Да заберут они тебя, дура! Заберут! Поиграли в жалость и хватит! Сегодня отпустили, а завтра одумаются! Наобещают они тебе, держи карман шире! Приедут с милицией — и поминай как звали! Запрут в своей коробке на седьмом этаже, и больше ты воли не увидишь! Закон-то у них, Люба! ДНК эта проклятая… Им верить нельзя, они волки городские! Сумку хватай, кому говорю! Некогда мне тут с тобой… Сашка там уже извелся весь у машины!

Люба замерла посреди жарко натопленной комнаты. Тепло от печи вдруг показалось ей удушливым, тяжелым, пахнущим чужой бедой. Старая брезентовая сумка лежала на кровати, как раскрытая пасть, готовая сожрать её последние мирные дни. Девочка посмотрела на швейную машинку, на недошитую фланелевую юбку, которая так и осталась зажатой под стальной лапкой «Зингера», и поняла, что её тихое, привычное детство в Выселках закончилось навсегда. Ложь мамы Тамары, как тяжелый локомотив, продолжала гнать их по свету, ломая всё на своем пути.

Дверь сеней с грохотом отворилась, пуская в избу облако морозного пара. На пороге появился запыхавшийся Сашка. На его шапке таял снег, а из открытого рта валило густое дыхание.
— Петька, ну вы чего там застряли?! — крикнул он с порога, испуганно оглядываясь на деревенскую улицу. — Трактор откуда н6е возьмись появился, сейчас колею забьет — мы вообще из леса не выберемся! Девка, хватай манатки! На ходу доплачешь! Живо в машину!

Пётр, не говоря больше ни слова, сгреб с комода Любины сменные кофты, старые тетрадки, запихал их в сумку, затянул ржавую молнию и подтолкнул дочку к выходу. Люба не сопротивлялась. Она шла как деревянная кукла, волоча ноги по скрипучим половицам, и её серые, полные слез глаза в последний раз обводили стены их маленького, грешного, но такого любимого дома. Они бежали.

*******

Снег на границе областей валил стеной, и фары «Москвича» Сашки беспомощно утыкались в белую круговерть. Дворники лениво скребли наледь. Метель бушевала вторые сутки, стерев обочины и дороги. Время близилось к полуночи. Вокруг все словно вымерло. Не было слышно ни встречных грузовиков, ни далекого лая собак со стороны редких хуторов. Только надрывный рев старого мотора да сухой свист поземки по жести кузова.

Сашок вел машину, навалившись грудью на руль и вглядываясь в темень. Лицо его в полумраке приборной панели казалось серым. На пассажирском сиденье, набычившись, сидел Петр. Он нервно дергал замок куртки, то и дело оборачивался, проверяя спящую Любу. Девочка сжалась в комок на заднем диване, пахнущем бензином.. На ней все еще был синий пуховик — подарок Варвары Михайловны. Вещь до сих пор хранила тонкий запах чужого, казавшийся диким в этой промерзшей, пропахшей махоркой машине.

Петр зло сплюнул, глядя на эту яркую городскую ткань. Барская забота Белицких, их спокойное прощание у подъезда большого дома, рукопожатие Ильи Степановича — всё теперь казалось ему капканом.

- Ишь, приезжать они в Выселки раз в месяц вызвались, книги везти, шмотки, — угрюмо думал Петр, комкая в кармане пачку махорки. — Приедут, хвост распушат, а Любка на них смотреть будет, рот разинув. А начальник этот городской найдет предлог, справку какую подмахнет, что я отец никудышный, да и отберет девку насовсем. Нет уж, шалишь. Проскочим границу республик, уйдем на Украину. В Полтаве у старой тетки Тамары нас никакой Белицкий не сыщет. Концы в воду».

— Твою мать, Петруха, глянь вперед, — сквозь зубы процедил Сашок, резко сбавляя ход. — Пост ГАИ на въезде в соседнюю область. Шлагбаум опустили, падлы. Из-за бурана, верно, трассу перекрыли, машины заворачивают. Или ищут кого.

Петр подался вперед, вглядываясь в стекло. Действительно, в паре сотен метров сквозь снег проступил желтый, тусклый глаз фонаря над бревенчатой будкой. Возле занесенной перекладины маячила грузная фигура в тулупе с фонариком. Это был последний заслон на выезде из России, дальше — чужая республика.

У Петра внутри всё сжалось. Он замер, мертвой хваткой вцепившись в дверную ручку, зубы заскрипели. Задний ход давать нельзя — бензин на исходе, дотянуть бы до узловой станции, бак пустой почти. Но и к посту соваться — верная гибель. Старая деревенская метрика на имя Любови — вот и все документы, а гаишник начнет дотошно допытываться, куда везут девчонку среди ночи. Свяжутся с райцентром, пробьют по инстанциям, и Илья Степанович через пять минут будет знать, где искать дочь. Перед глазами Петра мгновенно всплыл казенный халат Тамары — она ведь уже отбывала свои семь лет за то, что когда-то вынесла эту девочку из роддома. Мурашки побежали по спине. Если поймают, его упекут следом за соучастие, а Любку отберут навсегда.

— Разворачивай, Сашок, ходом уходи, — глухо, свистящим шепотом приказал Петр, сильнее сжав ручку двери. — Скрутят нас тут.
— Куда назад, дурила, бак сухой, на честном слове стоим! — огрызнулся Сашок, зло зыркнув на него и резко сбрасывая скорость. — Цыц ты. Не паникуй. Знаю я тут лазейку. Помнишь, где скотину в обход ветеринаров гоняли? Просека тут старая, заброшенная. Она как раз параллельно шоссе идет, через торфяник, и за постом обратно на трассу выскакивает. Если трактористы её окончательно не завалили — проскочим.

Сашок резко крутанул руль влево, гася подфарники. «Москвич» вильнул, съезжая с наезженного грейдера прямо в глубокую, целинную темень. Машину тут же затрясло, днище скрежетало по скрытому под снежным покровом кустарнику и промерзшим кочкам. Двигатель ревел на первой передаче, выплевывая сизый дым. Ветви старых берез хлестали по стеклам, словно пытались удержать беглецов.

От этого резкого броска Люба на заднем сиденье проснулась. Она открыла глаза, испуганно озираясь по сторонам. В темноте салона, освещенном только блеклым сиянием приборов, лица мужчин казались зловещими масками.

— Папка... мы где? — тихо спросила она, прижимая к груди свой маленький чемоданчик. — Почему темно? Мы приехали?

— Спи, Любка, спи, дочка, — не оборачиваясь, хриплым, сорванным голосом прикрикнул Петр. — Занос на дороге, Сашок объезд ищет. Не высовывайся.

Люба послушно притихла, но сон больше не шел. Страх, который отец внушил ей еще в городе, снова зашевелился под кожей. Она до ужаса боялась, что эти чужие люди — Белицкие — передумают, выследят их и запрут её в каком-нибудь интернате с серыми стенами, где ей никогда больше не увидеть воли и простора.

А «Москвич» тем временем буквально проползал сквозь узкую лазейку между вековыми соснами. Снег здесь был глубоким, пушистым, машина несколько раз садилась на брюхо, колеса бешено крутились на месте, выбрасывая из-под арок ледяную крошку, но Сашок упрямо дергал рычаг, раскачивая легкий кузов взад-вперед. Машина ревела, задыхалась от гари, но шла. Наконец, ветки расступились, и «Москвич», перевалив через глубокую дорожную канаву, с тяжелым стуком подвески выскочил на ровный, чистый асфальт. Пост ГАИ со своим тусклым фонарем остался далеко позади, скрытый плотной пеленой бурана. Сашок включил фары и смачно выругался, вытирая пот со лба:

— Проскочили, Петруха. Считай, ушли. Теперь до самой Полтавщины прямая дорога, там заносов меньше.

Петр тяжело выдохнул, чувствуя, как обмякло враз отпустившее напряжение тело. Он залез в карман старых брюк и нащупал там плотный сверток — это были деньги, которые Илья Степанович сунул ему перед прощанием. Эти перекрученные бумажки, бывшие платой за честный уговор, теперь казались Петру его личным трофеем, выигрышем в этой игре с государством и законом.

******

А в это время, в нескольких сотнях километров от беглецов, в огромной квартире с высокими потолками, Варвара Михайловна Белицкая проводила время, неподвижно лежа у стены в опустевшей Машиной детской. Контраст между этой глухой, душной тишиной комнат и недавней радостью обретения дочери жег ей душу. На ковре, еще остался застрявший между шерстинками высохший стебелек травы, принесенный Машей с деревенской воли на подошве кедов.

Варя тупо смотрела на него часами, не разрешая убирать. На комоде сиротливо поблескивала пустая хрустальная вазочка, где раньше лежали Машины заколки. Варвара Михайловна уже начала эту тихую, безумную лихорадку сборов, пытаясь покупками заполнить образовавшуюся в груди дыру. Она уже раскладывала по сумкам новое нарядное пальто с пушистым цигейковым воротником, коробки с импортными конфетами и новенький, пахнущий типографской краской томик «Всадника без головы».

Все эти дорогие вещи, купленные Ильей и ей самой, были их отчаянной попыткой купить себе будущее, выторговать у судьбы прощение за то, что отпустила родную кровь. Она верила, что ровно через месяц они с мужем сядут в машину и приедут в Выселки, вспоминала, как дочка выглядела , и не подозревала, что прямо сейчас старенький «Москвич» Сашка, преодолев опасную лазейку на границе, уже увозит её Машеньку в полную безвестность.

Продолжение