Чужая родная кровь

 Главы 19-20-21

  Зимний рассвет едва проступал сквозь буран блеклыми ледяными полосами. Внутри здания автовокзала кипела жизнь: люди куда-то ехали, одни в право, другие влево, но все было в движении. Петр, нахлобучив ушанку до самых бровей, сунул кассирше пятидесятирублевую купюру и забрал два билета до областного центра., а оттуда до Полтавщины.

До автобуса оставалось два часа. Время тянулось невыносимо медленно, а махорочный дым обжигал и без того сухое горло. Они с Любой забились в самый дальний угол, к чадящей батарее. Девочка тихо сидела на жестком пластиковом сиденье, поджав ноги и не выпуская из рук свой чемоданчик. Петр то и дело воровато косился по сторонам. У толстой бетонной колонны дремал молодой лейтенант милиции в камуфляжном бушлате. Каждый раз, когда тот шевелился или на крыльце тяжело топали сапогами таксисты, Петр вздрагивал. Он глубже зарывался подбородком в колючий воротник. Ему казалось, что милиционер вот-вот откроет глаза, в упор посмотрит на сонную Любу в её чересчур ярком городском пуховике и потребует документы. Петр смотрел на заиндевевшее окно и со злостью думал, что там, далеко в городе, Белицкие сейчас наверняка спят в своем сытом тепле, даже не зная, какую кашу заварил Сашок на границе областей.

А за сотни километров от этого промерзшего автовокзала, за высокими окнами благополучной квартиры на проспекте, морозная мгла казалась совсем не страшной. Варвара Михайловна словно проснулась после тяжелой спячки. Дни летели, приближая время, когда они встретятся с дочерью. Варя снова стала той прежней, легкой женщиной, которую когда-то полюбил Илья Степанович. Утром она ловила себя на том, что тихонько напевает под нос старый вальс, пока на кухне закипал чайник.

Каждый день Вари был заполнен радостными хлопотами. В книжном магазине она битый час перебирала приключенческие романы, выискивая самые красивые обложки для Маши. В супермаркете Варя, не глядя на ценники, складывала в тележку всё, чем хотела порадовать дочку: коробки с дорогим печеньем, индийский чай, баночку хорошего кофе и огромный пакет шоколадных конфет. Развязывая дома сладости, Варя не удержалась, развернула одну конфету и с детским восторгом съела, зажмурившись от удовольствия:

- Машеньке точно понравится! - подумала женщина

На дно дорожной сумки она уложила новые костяные спицы и мотки васильковой шерсти — Варя твердо решила сама научить Машеньку вязать длинными зимними вечерами. Каждая вещь, отправлявшаяся в большие сумки, была её личным, осязаемым признанием в любви.

И вот этот долгожданный день настал. Ранним мартовским утром, когда город еще спал под покровом серого рассвета, черная «Волга» Белицких выехала со двора.

Дорога до Выселок оказалась тяжелой, разбитой буранами, но Варвара Михайловна совершенно не замечала тряски. Она прижимала к груди сумочку, где лежали новые ленты для Машиных кос, и всю дорогу счастливо улыбалась мужу.

Выселки встретили их глухой тишиной. Когда машина остановилась у покосившегося забора дома Петра, Илья Степанович первым вышел из салона, подхватывая тяжелые сумки с гостинцами. Варя шла следом, едва поспевая за его широкими шагами по глубокому снегу. Они поднялись на крыльцо, и у Варвары Михайловны внутри всё оборвалось.

На дверях избы висел массивный, обледеневший амбарный замок. Окна были темными, заиндевевшими изнутри.

Варя растерянно посмотрела на мужа, чувствуя, как радостное возбуждение сменяется острой, колющей обидой. Илья Степанович нахмурился, подергал железную дужку замка — заперто намертво.

— Ну надо же... — тихо, с надрывом произнесла Варвара Михайловна, кусая губы. — Илья, как же так? Мы ведь договаривались. Ровно месяц прошел.

Илья Степанович бережно приобнял жену за плечи, пытаясь успокоить. Мужская логика быстро нашла простое объяснение:

— Спокойно, Варя. Не переживай. Тамаре ведь в колонии под райцентром сидит. Наверняка Петр Любу повез мать навестить на зоне. Как раз выходные, свидание у них, должно быть. Перепутал мужик даты или не подумал, что мы так рано приедем. Ничего не поделаешь, придется обратно возвращаться. В следующий раз застанем.

Уезжать обратно по занесенному грейдеру, везя назад нераспечатанные пакеты со сладостями и книгами, было горько. Весь следующий месяц в городе Варя утешала себя этой мыслью:

- Они просто навещали Тамару, девочка соскучилась по матери, это правильно.

Она снова считала дни, готовилась, перекладывала вещи.

Пролетели еще четыре недели. Снова ранний выезд, снова долгая дорога сквозь перелески. Весна во всю хозяйничала и зима нехотя ушла, но обещала вернуться. Машина Белицких мягко затормозила у того же забора.

Варвара Михайловна выскочила первой. И замерла как вкопанная.

На двери избы висел всё тот же огромный амбарный замок. Было видно, что место у крыльца девственно-чистое, его никто не топтал уже много недель. Из трубы не шло ни облачка дыма. Дом стоял мертвый.

Сумки вывалились из рук Ильи Степановича прямо на землю. Лицо его мгновенно потемнело, челюсти сжались так, что заходили желваки. Это уже не было похоже на случайный отъезд на свидание в колонию. Это пахло большой бедой.

— Варя, сиди в машине, — глухо, нетерпящим возражений тоном приказал Илья Степанович.

Он решительно зашагал прочь от крыльца, выбирая чистую дорожку. Ему нужно было найти хоть одну живую душу в этой Богом забытой, вымершей деревне, вытрясти из местных любую правду. Навстречу ему кутаясь в фуфайку, медленно шел пожилой мужчина — сосед Петра, который как раз направлялся проверить, все ли в порядке с домом и участком.

Илья Степанович преградил ему дорогу.
— Здравствуйте, — сдерживая клокочущую внутри ярость, произнес Белицкий. — Вы не знаете где Петр? Почему дом заколочен?

Старик остановился, опираясь на большую палку, удивленно воззрился на дорогое городское пальто Ильи, на блестящую машину у забора, а потом тяжело вздохнул и покачал головой:

— Дык... Чего ж вы ищете-то, милые? Петра-то и след простыл. Они уехали уж как два месяца назад. На следующую ночь, как из города вернулись, так сразу избу прикрыли и ходу. Сашок их на своем «Москвиче» до станции и увез.

У Ильи Степановича внутри всё заледенело. Месяц назад, когда они приезжали в первый раз, в доме уже никого не было. Петр сбежал в тот же день, наплевав на договоренность

— Куда уехали? — процедил Илья, хватая старика за рукав фуфайки. — Говори, отец! Куда он девочку повез?!

Сосед испуганно переступил с ноги на ногу, оглядываясь на испуганную у машины Варвару Михайловну, которая уже шла к ним , бледная как смерть.

— Да куда... Сашок сказывал, к тетке Тамаркиной они подались. Родня там у них пожилая обитает, Петруха там раньше на шахтах шабашил. Вроде на Украину рванули, в Полтаву, значит... Ищи теперь свищи их в тех краях, мил человек.

Слова соседа ударили Варвару Михайловну с такой силой, что она покачнулась вбок, хватаясь за рукав пальто мужа. Чужая родная кровь, которую они с таким трудом и любовью отпустили ради её собственного покоя, снова была украдена. Петр обманул их, нарушил мирный договор и трусливо зарылся на украинских стройках, оставив Белицких стоять перед запертым амбарным замком посреди этого убогого безмолвия. В её голове набатом стучала только одна мысль: они потеряли свою Машеньку во второй раз. И на этот раз Илья не намерен был отступать.

******

Варвара Михайловна весь месяц изводила себя и мужа. Старик-сосед мог просто ошибиться — эта мысль засела в её голове намертво. Мало ли что померещилось пожилому человеку в зимнюю метель? Мало ли что там Сашок болтал у лавки? Варя судорожно хваталась за любую глупость, лишь бы не верить в худшее. Ей хотелось думать, что Петр просто задержался в колонии у Тамары, что Люба хотела дольше побыть у матери или весенняя распутица размыла дороги.

— Илья... ну еще раз. Ну что нам стоит? — Варя ходила кругами по просторной кухне, заламывая пальцы. Голос у неё срывался, становился сухим и тихим. — Вдруг они... Ну вдруг приехали вчера? Понимаешь? Замок висит — ладно, уедем. Сразу уедем, обещаю. Но надо... надо, Илья.

Илья Степанович молчал, хмуро глядя в окно на яркую городскую зелень. Его трезвый ум понимал, что сосед вряд ли выдумал историю с «Москвичом» и заколоченной избой. Но видеть, как тает на глазах жена, как у неё от постоянного ожидания темнеют круги под глазами, он больше не мог.

— Ладно, — глухо бросил он, туша сигарету. — Завтра поедем. В последний раз.

На дворе стоял май. Весна в тот год ворвалась стремительно, разом смыв остатки снега. Дорога на Выселки подсохла, покрывшись твердыми, каменистыми колеями. Машину нещадно трясло на ухабах. Илья Степанович вел её молча, крепко зажав баранку. Варя сидела рядом, опустив боковое стекло, но буйная весенняя жизнь вокруг казалась ей издевкой. В салоне стояла тяжелая, давящая тишина — оба понимали, что эта третья поездка станет чертой.

Выселки встретили их пыльным майским зноем. Когда машина остановилась у знакомого покосившегося забора, у Вари внутри всё просто оцепенело.

На двери избы по-прежнему висел огромный амбарный замок. Только теперь он тускло поблескивал на солнце шершавой ржавчиной. Лопухи и крапива у крыльца за эти два месяца успели подняться по колено, буйно прорастая сквозь щели в подгнивших досках. Ни единого человеческого следа.

Варя, не дожидаясь мужа, толкнула дверцу и, наступая туфлями на сочную, пачкающую соком траву, бросилась к дому. Она взбежала на крыльцо, ухватилась голыми руками за ржавую дужку. Железо было горячим, оно жгло ладони.
— Люба! — кричала Варя, колотя кулаками в запертую, иссохшую от жары древесину. — Петр! Откройте!

Ответом ей был только ленивый жужжащий гул тяжелого шмеля в кустах сирени. Варя заметалась по крыльцу, спустилась в крапиву и подбежала к низкому окошку. Стекло снаружи покрылось плотным слоем серой пыли, смешанной с высохшими потеками дождей. Варя часто, прерывисто задышала на него, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь грязные разводы. Окошко неохотно поддалось её взгляду.

В избе царил полумрак заброшенного жилья. На голом столе сиротливо белела забытая кружка. На полу валялся старый порванный сапог, а в углу на лавке, лежала пустая, перевернутая коробка от тех самых карандашей, что они подарили дочке в городе. Никаких вещей. Дом был брошен. Спешно, воровато, навсегда.

Варя медленно отстранилась от окна. Слёз больше не было — они словно выгорели внутри, оставив мертвую, холодную пустоту. Подбежавший Илья Степанович подхватил жену под руки, не дав ей упасть в траву. Он твердо повел её обратно к машине. На обратном пути Варя не проронила ни слова. Она сидела, уставившись в лобовое стекло. Осталась только злая реальность — их жестоко обманули. Чужая кровь забрала девчонку и скрылась.

Вернувшись в город, Илья Степанович первым же делом отправился в районное отделение милиции. Усталый следователь в помятой форме долго вертел в руках документы, а потом со вздохом сочувствия развел руками:

— Илья Степанович, ну поймите, вы. Мужчина — законный отец. Родительских прав он не лишен. Документы на ребенка на руках. То, что он уехал из своей избы на Украину к родственникам — это не криминал. Он имеет полное право везти свою дочь куда угодно. Под статью это не подходит, состава преступления нет. Пишите заявление, мы отправим запрос по месту предполагаемого выбытия... Но сами понимаете, пока бумага до Полтавской области дойдет, пока там участковый по хуторам пройдется — пройдут месяцы. Если не больше.

Илья Степанович забрал бумаги, молча поднялся и вышел из кабинета. Ждать месяцами, пока государственная машина соизволит отправить запрос в другую республику, он не собирался. В тот же вечер он созвонился со своими старыми партнерами по бизнесу, и те дали ему короткий листок с адресом и телефоном.

- Иди к нему, Илья. Это Олег Георгиевич. Бывший начальник убойного отдела МУРа. Вышел на пенсию, открыл свое частное бюро. Если кто и сможет вывернуть эту Полтавщину наизнанку — то только он».

На следующий день Белицкие стояли у неприметной железной двери в тихом переулке в центре города. Небольшая комната, заставленная шкафами с папками, крепкий деревянный стол, на котором громоздился тяжелый старый монитор компьютера, и густой, въевшийся в шторы запах крепкого табака.

Сам Олег Георгиевич — плотный, широкоплечий мужчина за пятьдесят с короткой седой стрижкой и цепкими глазами — встретил их спокойно. Он усадил бледную Варвару Михайловну на стул, налил ей стакан минералки и сел напротив, закуривая сигарету.

— Излагайте, — коротко бросил он, глядя на Илью Степановича.

Белицкий выложил на стол всё: старые фотографии Маши, деревенские метрики на имя Любови, снимки Петра, адрес заколоченной избы в Выселках и имя Сашка с номером на Москвиче, он запомнил его случайно, когда тот подъехал к их подъезду за девочкой. Илья говорил жестко, как на деловом докладе, но пальцы его, сжимавшие край стола, заметно подрагивали. Варя лишь тихо добавляла детали, вспоминая, во что дочка была одета в день отъезда.

Олег Георгиевич слушал не перебивая. Когда Илья Степанович закончил и упомянул, что беглецы, судя по словам соседа, рванули на Украину к пожилой тетке на Полтавщину, детектив медленно выпустил струю сизого дыма к потолку и впервые за весь разговор улыбнулся — спокойно и уверенно.

— Ну что ж, картина ясная, — Олег Георгиевич притянул к себе фотографии Петра. — Мужик ваш Петр совершил колоссальную глупость. Он думает, что если заколотил избу и пересек границу, то концы в воду спрятал. Время сейчас такое, что без регистрации и учета далеко не уедешь, везде следы остаются. В Полтавской области, конечно, просторы знатные, но это конкретная зацепка. Найти Сашка по номеру машины не составит труда, а дальше буду действовать по обстоятельствам. Петру тоже где-то жить надо вашему ребенку де-то жить надо, на работу устраиваться, девочку в школу оформлять.

Детектив поднялся со стула, подошел к шкафу, достал чистую пластиковую папку и аккуратно уложил туда снимки Маши.

— Вы, Варвара Михайловна, слезы утрите, — твердо произнес он, глядя прямо в глаза женщине. — Паниковать поздно, надо работать. У меня в Полтавском УВД старые сослуживцы остались, должники имеются. Поднимем связи, отправим человека на место. Петр ваш думает, что зарылся глубоко, но он оставил слишком много ниточек. Я знаю, с чего начать. Найдем мы вашу девочку, никуда она от нас не денется.

Эти слова, сказанные спокойным, тяжелым голосом бывалого сыщика, подействовали на Варвару Михайловну как лекарство. Впервые за этот бесконечный день в её груди вместо холода снова шевельнулось робкое, живое тепло. Они найдут её. Обязательно найдут.

******
Полтавская деревня встретила их глухим затишьем. Здесь пахло прелой соломой, гарью из низких печных труб и навозом. Сады вокруг редких хат стояли совсем голыми, черными, раскидав свои кривые, корявые ветки по серому ноябрьскому небу. Пётр и Люба шли от автобусной остановки пешком по разбитой колее. Брезентовая сумка оттягивала Петру плечо, резала кожу сквозь тонкую ткань куртки, а Люба едва успевала переставлять ноги, то и дело увязая ботинками в грязной жиже. Хата тетки Марфы стояла на самом отшибе, у заросшего камышом озера, от которого тянуло речной прохладой. Беленые стены облупились, обнажив серую глиняную дранку, а соломенная крыша давно просела, потемнев от затяжных осенних дождей. Пётр постоял у низкого плетня, перевел дыхание и толкнул калитку.

Сама Марфа встретила их на пороге. Люба помнила её смутно, по четвертому классу. Теперь перед ними стояла совсем древняя бабка. Ей было восемьдесят. Огромный шерстяной платок, повязанный до самых бровей, скрывал её лоб, из-под него виднелся только острый нос и бледные, подернутые белесой катарактой глаза. Она плохо видела, щурилась, выставив вперед сухую руку с кривыми пальцами. Но спина у Марфы оставалась прямой, а в осанке чувствовался прежний железный характер, который не сломили ни годы, ни полное одиночество.

— Кто там еще? — хрипло спросила она, не двигаясь с места. — Кого принесло на ночь глядя?
— Это я, теть Марфа. Пётр. Муж Томкин, — Пётр сделал шаг вперед, с силой сбросил тяжелую брезентовую сумку на земляной пол сеней. Плечо сразу заныло, освободившись от лямки, и он невольно потер сустав рукой. — Помнишь, жили у тебя? Беда у нас, тетка. Приюти. Идти больше некуда. Томку… Томку посадили в городе. Надолго. А девку отобрать хотят. Городские они, судом грозят, житья не дают.

Марфа долго молчала. Её глаза шарили по лицу Петра, потом переместились на замершую у двери Любу. Старуха шумно, со свистом втянула носом воздух, словно проверяя пришельцев на честность.

— Помню, — отрезала она, и её голос прозвучал на удивление твердо, без старческой дрожи. — Прохиндей ты, Петька. И Томка твоя дурная была. С девкой, значит, приехал… Оставить-то оставлю. Места в хате много, век доживаю одна, печь топить некому, ноги к непогоде крутит. Но уговор у нас будет, Прошин. Даром хлеб у меня никто есть не станет. Режьте себе на носу сразу.

Старуха повернулась к Любе, ткнула в её сторону кривым пальцем:

— Оставлю вас, если девка за мной ухаживать будет. Всё делать по дому. Воду из колодца носить, печь с утра топить, хату мазать, за курами доглядывать. И стирать на меня. Сама я не могу больше, спина колесом. Будет работать — живите. А нет — идите на все четыре стороны, мне нахлебники в доме не нужны.

В хате густо пахло старым кислым молокрм, мазью от суставов, сухой травой и застоявшимся теплом. Пётр шумно вдохнул этот воздух, закашлялся и уставился в земляной пол, не зная, куда деть свои большие руки. Он вообще не смотрел на старуху, только тер пальцем шов на старой куртке, стараясь скрыть внутренний ступор. Защитил, называется, ребенка. Спрятал от городских стен в тепло. А тут с самого порога девчонку в кабалу сдают.

— Тёть Марфа… — выдавил он, глядя на свои грязные сапоги. — Да как же так? Ей учиться надо. Классы окончила… с четверками. В район бы её записать, в девятый. Грамотной надо быть девке в наше время.

Марфа резко повернулась на его голос, её незрячий взгляд показался Петру ледяным:
— Дома надо было учиться! В своем городе! А раз прибежали сюда, хвосты поджав, прячетесь — значит, забудь про учебу. Какая ей школа? Начнутся справки, бумаги, участковый припрется с расспросами… Тебе это надо, Петька? Чтобы её завтра же назад услали в наручниках? Здесь сидеть будет. За забором. Работать будет — сытая ходить станет. Я её не обижу, кусок сала всегда дам, голодной спать не положу. А грамоту свою пускай в печке сожжет. Мне работница в хозяйстве нужна, а не барышня с книжками.

Люба стояла у двери, вцепившись пальцами в край своей старой кофты. Стены хаты, пахнущие сухой полынью и старостью, словно начали сжиматься вокруг неё, отнимая последнее свободное пространство. Она посмотрела на отца, надеясь, что он сейчас прикрикнет на старуху, заступится, заберет сумку, и они уйдут обратно на автобусную остановку. Но Пётр только ниже опустил голову и промолчал. Он понимал: старуха права. Любая школа — это документы, это новые базы данных, по которым Илья с полицией найдут их за два дня. Приходилось выбирать между волей в чужой глуши и клеткой на седьмом этаже.

— Ладно, теть Марфа, — тихо, ломающимся голосом произнес Пётр, проходя в комнату. — Твоя правда. Справимся. Любка у меня девка работящая, Тамара её к труду приучила. Поможет.

Старуха удовлетворенно хмыкнула, поправила платок и похромала к печке, стуча по гнилым половицам тяжелой деревянной палкой:

— Вот и ладно. Любка, иди сюда. Бери ведро в сенях, на колодец ступай. Вода в кадушке совсем на донышке, тухнет. Давай, шевелись, девка. С сегодняшнего дня у тебя другая жизнь началась. Лентяев я не держу.

Люба медленно зашла в темные сени, нащупала руками тяжелое, покрытое ржавым налетом железное ведро. Ледяные, онемевшие от долгой дороги пальцы едва удержали холодную металлическую дужку. Она вышла на крыльцо. Ветер с полей сразу рванул подол её юбки, закружил сухие листья у плетня. Во дворе темнело, камыши у заросшего пруда шумели дико и уныло. Девочка пошла по тропинке к колодцу, с трудом таща пустое ведро, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец покатились по её щекам.

Начиналась её новая, чужая жизнь. Здесь больше не было места ни сказочным замкам на обоях, ни брусничным пирогам мамы Тамары, ни школьным тетрадкам. Была только тяжелая, бесконечная работа ради права просто дышать под этим чужим небом. А Пётр остался стоять в тёмной комнате хаты, слушая, как бабка Марфа со стуком шарит по полкам в поисках старой кружки, и понимал, что обратной дороги для них больше нет. Впереди их ждали долгие, глухие будни у чужого, сурового очага.

Продолжение