Марина мне сказала

 "Марина мне сказала, что меня; ей мало
 Что она охренела, она устала
 Она сказала, что ей надоело
 И ей пора начать все сначала
 Она сожгла свой мозг, выжгла тело
 Ей стало ясно, что она прекрасна,
 Но жизнь напрасна
 И ей пора выйти замуж за финна
 Марина мне сказала...."
 АКВАРИУМ,альбом "Электричество".
  У меня есть подозрение, что я знал ту Марину. Несколько раз она появлялась в квартире на Литейном, где тусовался и я. Марина жгла жизнь как свечку, с обоих концов. У нее быстро сменялись любовники, часто ими становились те у кого были деньги на то чтобы довезти её ночью на такси до Купчино. У меня таких денег никогда не было.
  Однажды я услышал, как хозяйка говорит по телефону: "Конечно приходите. К тому же тут уже есть один финн, им будет интересно". Марина приехала с Эркки. Очень кстати, поскольку дрянной портвейн уже закончился, а парочка заявилась с двумя бутылками водки Finlandia. Поэтому радость наша была не формальная, а самая что ни на есть настоящая. Эркки подсадили ко мне в надежде что так ему будет уютнее.
  Марина была филологом с франкофильским уклоном. Отлично знала французскую литературу и витиеватой речью своей пыталась подражать Прусту. Её претенциозность была комична, но при этом она оставалась тонкой и артистичной натурой. Поэтому над ней хотя и посмеивались, но при этом ценили. Про своего любимого писателя она могла говорить часами. Пока ее изысканные рассуждения не прерывал хорошо начитанный Джек. "Фигня твой Марсель Пруст. То ли дело Джойс. Вот Джойс - это голова. Ему палец в рот не клади!"- срезал он Марину. Вышло смешно. Но и Марина была не лыком шита, бросалась как бойцовый петушок на Джека и клевала его в лысеющий череп. Потеха! А я тем временем на горбатом финском общался с электриком Эркки. Он работал в Ленинграде наладчиком и собирался как варяг увести отсюда невесту. Я нахваливал ленинградский товар как купец и уверял, что соотношение цены и качества здесь приличное, намного лучше чем в приграничном Выборге.
  В коммуникации Марины и Эркки были представлены три языка. Например она ему говорила: "T;m; on Сергей Курёхин. Great jazz pianist. Но не famous. Because CCCР, kaikki ei saa. Нельзя, because underground. Понимаешь?". Эркки энергично кивал головой. "Tell Сергей, в Viipuri есть Monrepo park. Olavi Virta, finnish singer, петь "Muistatko Monrepos". Ти икрай такой laulu?". Начинает неожиданно густо, от живота, напевать знаменитый вальс. Комнату заполняет финская ностальгия  по павшему городу. Курёхин удивляется, потом трясет головой и смеется. "Я не знаю, но я узнаю. А давайте-ка сменим тему!". Мы смеемся и с воодушевлением разливаем по стаканам финскую водку. Показываем Эркки пальцем: отличная водка!
  Марина с Эркки через пару часов уходят. Оставшиеся чувствуют сначала облегчение, а затем накатывает странная грусть. "Ну, предположим, уедет Марина с этим Эркки в Финляндию. А о чем они будут там говорить? О Прусте?"- сокрушается Джек. "Дорогой мой Джек, - я кладу руку на его редеющую шевелюру, - ты просто ревнуешь. Тебе ведь нечего предложить ей кроме Джойса. Давай лучше выпьем".
  Марина мигрировала в Финляндию 1985-ом, а я в 1991. Где-то на последней странице моей записной книжки был записан её телефон. Я знал что она родила двух детей и живет с Эркки в городке Forssa в новых хоромах. Спустя лет 20, оказавшись в ее краях, я вдруг взял да и позвонил Марине. Она сначала напряглась, но затем  обрадовалась. Напряглась, потому что с русской речью пришла угроза из распутных 80-ых. А обрадовалась потому что нам хотелось обсудить множество тем. Эркки забрал у Марины мобильник и велел мне без церемоний ехать к ним и остаться с ночевкой. "Незванный гость хуже Гагарина" - так говорят на чужих планетах.
  Эркки прибавил с тех пор килограмм 10, а Марина все 20. Марина неплохо освоила финский, но говорила с неистребимым славянским акцентом. Порядок слов в предложении подтверждал что она продолжает думать по русски. Ее дети не только не говорили, не хотели даже слышать русскую речь. Так стреноженная лошадь неуклюже прыгает на огороженном пастбище. По дому, отражаясь от стен, гуляли ее односложные фразы. Они содержали однозначные смыслы. Что-то про одежду, еду, и уроки. Когда дети отправились спать, Эркки открыл бутылку красного и у нас завязался оживлённый разговор на финском. Про суровые 50-ые, про приключения его брата в Швеции. Про то как менялась страна и про то как менялись люди. И что происходило в жилищном строительстве за последние 30 лет. 
   В 23.00 Эркки взглянул на часы и деликатно ретировался на второй этаж. Прощаясь он выразил надежду, что нам будет о чём поговорить с Мариной. Разговор мгновенно перескочил на русский. "А что с Джеком? А где Рокун? Отчего помер Курёхин?". Мало знал я, а она и того меньше. Но тут дошло дело до главного. С горящими глазами Марина поведала мне сокровенное. "Иди за мной, я покажу тебе подарок, который сделал мне Эркки. Он в гладильной комнате". Там стоял самодельный фанерный ящик с ручкой и с тонкой прорезью. "Мы пьем два литра молока каждый день. Сначала я складываю тетрапаки конвертиком, вот так. Затем засовываю их в эту щель. А когда Эркки топит камин, то он открывает ящик и бросает все упаковки в огонь. Эркки говорит, что тепла от них в 1,5 раз больше чем от березовых дров. Представляешь?". Я, как продавец банных печей, представлял себе всё отлично. Я умел в уме переводить килограммы в килокалории и мог долго говорить об энергосбережении и об эмиссии. Поэтому наша беседа продлилась еще минут 20. Затем я принял душ и удалился в гостевую комнату.
  Засыпая я вспомнил одно выражение. "Женщина для мужчины - это океан. А мужчина для женщины - маяк в океане". Эркки стал маяком для Марины. А Марина, если и стала океаном для Эркки, то очень мелким." 
................