Ведьмин Час. Часть Первая из Трех

                «Мы часто закрываем глаза на то,
                что слишком страшно увидеть»
                (автор не известен)

                Часть Первая

                1 глава
        Я открыл глаза. В комнате было темно, но сон исчез, как будто его унесло порывом ветра. Протянул руку к лежащему у кровати телефону, включил и посмотрел на светящийся экран. Цифры показывали: «02.40». Ровно. Опять ровно. Как будто кто-то поставил невидимый будильник, который срабатывает только для меня.

- Ну, ёлы-палы, опять что ли… - пробурчал, обречённо вздыхая.  Дело в том, что  я просыпался  несколько ночей  подряд,  в  одно и тоже  время. И  каждый раз, проснувшись, таращился во тьму,  пытаясь считать баранов, слонов, и черти что, ворочаться  на кровати, взбивать подушку, чтобы поскорее заснуть, но так и продолжал пялить глаза в молчаливую пустоту ночи.  Сна не было. И так продолжалось раз за разом. Утром же, придя на работу, первым делом   пил кофе стакан за стаканом, тёр ладонями красные, воспаленные от бессонницы, глаза, делал приседания, махал руками, пытаясь взбодрить себя. Но, эффекта от кофеина и  физических  упражнений  хватало  на несколько минут. А, затаившаяся усталость, накопившаяся от череды бессонных ночей, тихо накрывала меня мягким покрывалом дрёмы.  Так  хотелось откинуться на кресле, и хоть на десять минуть забыться мимолетным сном. Рядом, за соседними столами, коллеги шумно обсуждали различные рабочие вопросы,  громко звонил телефон, то и дело мимо пробегали сотрудники с бизнес-планами. Для меня этот привычный офисный шум вдруг стал похож на грохот молотков по жестяным листам. Каждый голос бил по нервам, как по натянутой струне.

- Слушай, дружище, а почему ты такой сонный? – ко мне подошел Алексей, начальник отдела рекламы. – Тусил, что ли,  всю ночь? – он ехидно улыбался и  хитро  щурил глаза.

- Да, понимаешь, я уже недели две как не могу спать. Какая-то чертова бессонница одолела. Просыпаюсь посреди ночи и больше не могу уснуть. А потом хожу как зомби весь день.

- Ну, так попей какие-то лекарства. Снотворные же есть в аптеках,- коллега участливо начал мне давать советы.

- Пил я и успокоительные и снотворные. Засыпаю как младенец, а после  полуночи сон как рукой снимает.

-  Ладно, не грузись. Давай я тебе кофейку крепкого принесу.

- Да пил я сегодня кофе. Уже кружки четыре. Не помогает, - я зачем-то растирал вески пальцами, пытаясь  таким образом  победить навалившуюся на меня тяжесть дрёмы.  Глаза бешено горели, словно их обожгло вспышками электросварки.

     Алексей, по-дружески, хлопнул по моему плечу, и  вышел из кабинета по делам. За окном ярко светило утреннее солнце, по синему небосводу  проплывали  крохотные белые облачка. А на меня давила, словно многотонная плита, усталость  после очередной бессонной ночи. Я механически выполнял свои служебные обязанности, печатал какое-то соглашение, по указанию руководства, словно робот, стуча пальцами по клавиатуре, тупо смотрел в  монитор, пытаясь понять,  о чем идет речь.  Отвечал на звонки, объясняя, клиентам, что их вопросы решаются  и скоро будут готовы ответы нашего управления.  На обеденный перерыв я никуда не пошел, дождался, когда мои соседи по кабинету выйдут из помещения и, откинувшись на подголовник высокого рабочего кресла, отключился.
      В какой-то момент,  сквозь панцирь навалившегося на  меня полуденного сна,  вдруг почувствовал чье–то присутствие рядом с собой.  Не  хотелось  поднимать  тяжелые, свинцовые  веки, но  все же нашел в себе силы сбросить оковы сна и, вздрогнув,  открыл  глаза. Передо мной стояла женщина, лет сорока пяти – пятидесяти.
       Гостья стояла неподвижно, словно и не дышала вовсе. На ней простое тёмно серое пальто, темные с проседью волосы собраны в тугой узел, а в левой руке —  металлическая булавка довольно большого размера. Металл был темного оттенка, слабо поблескивал под лучами потолочной лампы.  И самое странное, что я сразу почувствовал -  вокруг неё воздух  чуть дрожал, словно  июльское марево над горячим асфальтом, хотя в кабинете было прохладно, да и за окном уже была осень. А ещё — от неё не пахло ничем.  Ни духами, ни запахом улицы, ни даже обычным человеческим запахом.  Как будто её здесь вообще не должно было быть.

— Кто вы? — голос у меня сел от недосыпа, и вопрос прозвучал хрипло, и даже недовольно. — И как вы вообще сюда попали?  Охрана на  входе…

Она чуть наклонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тишине между ними.

— Охрана меня не видит, — сказала она спокойно. — Как не видят люди и многого  другого, что происходят ровно в два сорок.

    Я хотел усмехнуться, сказать что то вроде «ну да, конечно», но не смог.   Потому что в её словах не было пафоса, только сухая уверенность в словах и упрямый, пронзающий, как рапира, взгляд,  от которых по спине побежал холодок.

— Что ещё за два сорок? — буркнул я обиженно, вновь потирая виски.
 
— Ведьмин Час. Время, когда Мрак  проверяет  ткань жизни на прочность, — она подошла ближе и положила большую булавку  на стол передо мной. — В эти минуты мы  можем увидеть то, что скрыто. Людей, которые стоят на краю. События, которые вот вот произойдут. И если  вовремя заметить, можно успеть.

— Мы? — я сглотнул. —  Кто это мы? – вытаращил на гостью глаза, так что казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Тебе дан дар, как и мне и другим стражам Ордена. Ночью, ровно в два сорок мы  видим то, что  скрыто от других. Это и есть Ведьмин Час – время для ведающих смысл. И в тебе дар уже пробудился, — её голос стал мягче. — Ты просыпаешься ровно в это время не потому, что у тебя бессонница. Ты слышишь, чувствуешь,  что произойдет уже скоро. Просто не знаешь, как это назвать. Но это  даже не  дар. Это тяжелое бремя, — сказала она спокойно.

   Я хотел возразить, но она подняла руку, останавливая.

— Ткань жизни держится на нитях, которые создают  узлы, швы и узоры. Иногда узел может порваться и шов расходится.  Мрак — это не имя, это то, как мы называем силу, которая решает, что  этот узор больше не нужен. В этот момент ткань рвётся. И человек исчезает из жизни так, будто его никогда не было.

— Но зачем? Почему?

— Потому что Мрак считает, что такие люди мешают прогрессу. Они «лишние». Слишком уязвимые. Слишком слабые. Слишком обыкновенные.

     Она сделала паузу, и в этой паузе было столько усталости, что она прозвучала громче любого крика.

— У каждого из нас есть булавка, — странная женщина протянула ко мне свою ладонь. В её пальцах булавка выглядела почти обыденно: потёртый металл, простая застёжка. Она провела пальцем по застёжке — раздался тихий, едва уловимый щелчок, будто сама реальность на секунду задержала дыхание.

— Она не чинит ткань. Она просто удерживает края, чтобы разрыв не стал шире. На время. Иногда этого хватает, чтобы человек сделал ещё один шаг. Сказал ещё одно слово. И может быть остался в этой жизни.

— А если не удержать?

— Тогда приходит тот, у кого в руках резак. Мы называем их  «Те, кто рассекает ткань», — сказала женщина в сером пальто, глядя куда-то мимо меня, будто видела не комнату, а длинный коридор из чужих судеб. — Хотя они считают, что спасают эволюцию  человеческого рода.  Рассекатели уверены, что человечество должно стать умнее, рациональнее. Без лишних эмоций. Они считают, что слабые тянут вниз. Что если отсечь тех, кто плачет, ошибается, боится, мир станет чище, и прогрессу никто не сможет мешать.

— И вы с ними воюете?

— Мы не воюем. Мы приходим раньше, и удерживает ткань жизни. Пока можем. Мы считаем, что мир держится не на гениях. Он держится на всех. Даже на тех, кто просто заваривает чай или кормит бездомного кота. Если убрать этих людей, ткань станет тоньше. И однажды порвётся везде.

— Значит, вы спасаете «обычных»?

— Да. Именно их. Потому что никто другой этого не сделает.

     За окном по-прежнему плыли белые облачка, солнце светило так ярко, будто ничего странного не происходило. А у меня в груди всё сжалось от мысли, что где-то прямо сейчас кто-то стоит на краю, и я мог бы это заметить.
     В этот момент в стекло окна что-то ударилось — сухо и звонко, как камешек. Я дёрнулся, будто это меня ударили по плечу, и резко повернул голову к окну. А когда спустя миг повернулся к своей неожиданной собеседнице, строгая женщина в тёмно-сером пальто словно растворилась.
— Да это просто глюк… бред какой-то, — я от досады мотнул головой, поднялся и распахнул окно нараспашку, впуская в кабинет уличный шум и дневной свет. Но холод не уходил. Он держался где-то внутри, как предчувствие, которое нельзя стряхнуть.
А на столе осталась лежать та самая булавка, мерцая бронзой под лучами солнца.     Машинально я спрятал её в карман рубахи.

                2 глава
       В этот вечер я лёг пораньше, надеясь, что это могло что-то исправить  с этой чертовой бессонницей. Надел плотные наушники, хотя знал, что они не помогут
- я ведь не от шума просыпался. Поставил на тумбочку стакан воды, положил рядом таблетку, которую даже не собирался пить. И провалился в сон — не в глубокий, а в такой, когда вроде спишь, а всё равно слышишь, как щёлкает холодильник и как ветер стучит веткой по окну.
    А потом в мозгу снова что-то щёлкнуло, как механические часы, и опять время «02:40».
Я не проснулся резко, не подскочил. Просто в какой-то момент понял, что лежу с открытыми глазами, а комната будто стала чужой. Тени легли иначе, углы потемнели, и тишина сделалась не пустой, а густой, как вязкая смола.

    И началось.

    Не картинки, а вспышки. Обрывки.

    Сначала — шум. Не обычный, а такой, словно планета на секунду сдвинулась с оси: резкий, металлический скрежет, перекрывающий даже вой ветра, и над этим звуком — тонкий, короткий крик, оборвавшийся на самой высокой ноте. Потом — кадр, застывший, как фотография с испорченной плёнкой: мокрый асфальт, жёлтая разметка, размытый свет фонаря. И посреди этого света — фигура. Девушка. Она стоит на краю тротуара, будто собирается шагнуть, но не решается. В руке у неё телефон, экран горит, освещая лицо, и в этом свете видно, как она щурится от дождя. А за её спиной, из темноты, выплывает габаритный огонь — огромный, низкий, тяжёлый. Грузовик. Он не тормозит. Он даже не сбрасывает скорость. Он просто движется, как неотвратимость. Потом вспышка погасла. Осталась тишина — тяжёлая и липкая, как смола.
    Я лежал, не шевелясь, и пытался убедить себя, что это просто сон. Обычный кошмар, который бывает, когда не спишь неделями, а твой мозг начинает барахлить, как потрёпанный жизнью патефон.

 «Это не реальность, — повторял я про себя, как заклинание. — Просто мозг дорисовал то, чего боится: мокрый асфальт, грузовик, крик. Это не может быть правдой».

     Но в груди что-то сжималось, и это чувство не было похоже на обычный испуг после кошмара. Это было чувство, будто я только что стоял на краю и видел, как кто-то падает, а я даже руку не протянул.
    Часы на тумбочке по-прежнему показывали 02:40. Время застыло. Я сел, спустил ноги на линолеум, ступни вжались в холодный пол, как будто этот холод должен был вернуть меня в реальность.

  «Просто галлюцинация, — твердил я себе. — Если бы это было по-настоящему, я бы знал, где это. Я бы мог туда поехать, позвонить, предупредить. Но я не знаю ни улицы, ни района, ни даже города. Это просто обрывки, которые мой уставший мозг склеил в жуткую историю».

    Встал, прошёл на кухню, налил стакан воды и выпил его залпом, чувствуя, как ледяная вода царапает горло. Не спеша вернулся в спальню, снова сел на край кровати и уставился в темноту. Мне хотелось, чтобы это было просто бессонницей. Чтобы всё, что со мной происходит, можно было вылечить таблеткой, режимом дня, прогулками на свежем воздухе. Физзарядкой, наконец. Чтобы женщина в сером пальто и её булавка были бредом, который исчезнет, если я просто высплюсь.
   
  «Если я сейчас позвоню в полицию и скажу: „Мне приснилось, что где-то девушка стоит под дождём, и на неё едет грузовик“, — меня либо выслушают с вежливой усталостью, либо предложат обратиться к врачу. А если я побегу по улицам, буду заглядывать в каждый переулок, искать эту девушку, я стану сумасшедшим. И это будет правда». К утру я почти убедил себя, что ничего не было.

    На работе старался вести себя как обычно: отвечал на письма, кивал коллегам, делал вид, что слушаю, когда наш шеф, Борис Андреич, рассказывал про новый проект. Но внутри меня что-то звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть. Каждый раз, когда в коридоре с грохотом захлопывалась дверь или кто-то резко повышал голос, я вздрагивал и ждал, что сейчас снова придёт эта вспышка.
    А потом в обед я открыл новостной сайт, чтобы отвлечься, и первое, что бросилось в глаза, — заголовок:

«ДТП в Белоярске со смертельным исходом. В Нагорном районе нашего города грузовик ночью сбил девушку на пешеходном переходе. Девушка погибла на месте. Время происшествия — 02:57».

   Я прочитал это дважды. Потом ещё раз. И ещё. И каждый раз цифры били по вискам, как молотки. 02:57. Чуть позже, когда я видел эту вспышку.
«Это совпадение, — какая-то часть сознания подсказала ответ, но этот голос звучал слабо и неубедительно. — Просто совпадение. В городе каждый день что-то происходит. Я не мог этого знать. Я ничего не мог сделать».
Но тягучее чувство, что я мог, что я видел и отвернулся, не отпускало. Оно сидело где-то под рёбрами, тяжёлое и холодное, как кусок арктического льда.
   Алексей подошёл ко мне, положил руку на плечо:

— Ты чего такой бледный? Опять не спал?

— Да… — я сглотнул. — Просто… не могу выкинуть из головы одну вещь.

— Какую?

    Я открыл рот, чтобы рассказать. Про женщину, про булавку, про видение. Про то, что я знал и ничего не сделал. Но слова застряли в горле. Не знал, как сказать это вслух. А если всё же сказать, то это означало признать, что я теперь другой. Что я теперь тот, кто видит нечто большее, чем остальные, и не имеет права отворачиваться.

— Да так… ерунда. Просто голова болит.

Алексей пожал плечами, улыбнулся:

— Ну, тогда иди выпей кофе. Или лучше вообще домой иди, если совсем плохо.

    Я кивнул, но не двинулся с места. Мне казалось, что если я сейчас уйду, то где-то снова щёлкнет невидимый будильник, и кто-то ещё окажется на краю. И я снова буду знать — и снова буду молчать.
    Остаток дня я просидел, глядя в монитор, не видя букв. А когда вечером вышел на улицу, дождь уже закончился, но асфальт всё ещё блестел, как мокрый металл. И в каждом отражении фонаря мне мерещился тот самый кадр: девушка, грузовик, жёлтая линия, которая вдруг стала чертой между «успею» и «опоздаю».
    И я понял: самое страшное — не то, что я вижу. А то, что теперь я знаю: если я отвернусь, это не значит, что беды не будет. Беда всё равно случится. Просто я буду знать, что мог её остановить.

                3 глава
     Я решил не идти на поводу у эмоций и потусторонних страхов. Если эти чертовы ведения приходят ровно в 02:40, значит, надо просто не спать в это время. Не дать ему бреду ни единого шанса.
     И в  этот вечер я не лёг. Вместо этого  включил все лампы в квартире, так что свет бил по глазам, как прожектор. Расставил по квартире  четыре кружки, наполнив их крепким чёрным кофе без сахара, и расставил так, будто это были дозорные башни. Надел наушники, выкрутил плей-лист на максимум, чтобы в голове не оставалось места ни для тишины, ни для шёпота. Потом сел на диван, уставился в стену и сказал себе: «Я не лягу. Я не закрою глаза. Пусть этот грёбанный час пройдёт мимо меня».
    Сначала было даже легко. Даже  показалось, что я держу всю ситуацию под полным контролем. Кофе обжигал язык, музыка гремела, свет ламп выжигал темноту, и  представилось, что я выстроил  вокруг  себя  невидимую крепостную стену.  Но чем ближе к полуночи становилось, тем сильнее меня тянуло просто опустить веки на секунду. Не ради сна, а чтобы дать глазам отдых. И в эти мгновения, когда ресницы едва смыкались, в ушах вдруг прорезался посторонний звук — не из наушников, а  из самой комнаты. Тихий, настойчивый шёпот, похожий на шуршание сухих листьев. Он не складывался в слова, но смысл был один: «Ты знаешь, ты знаешь, время пришло…».
      Я встряхивался, делал глоток кофе, стучал кулаком по столу, чтобы вернуть себе ощущение реальности. Но реальность начала вести себя странно.
      На кухне щёлкнул холодильник, хотя я точно знал, что не открывал его уже несколько часов. Потом в коридоре, где висело зеркало, я заметил, что отражение чуть отстаёт от меня. Не на полсекунды, как бывает, а ровно настолько, чтобы это нельзя было списать на усталость: я поднимал руку, а  отражение тянулось следом, будто ему было тяжело.  А потом часы начали врать.
      Сначала я не придал этому значения.  На телефоне высветилось 01:58. Я перевёл взгляд на настенные часы — там было 02:39. Я моргнул, потёр глаза, снова посмотрел: телефон показывал 02:00, настенные — 02:45. А на микроволновке, которую я вообще не трогал, горело 02:40. Ровно 02:40.

     «Это сбой, — сказал я себе. — Просто  сбой в электросети, в сигналах, в мозгах. Это не знак». Но внутри всё  сжалось.

     Я встал, прошёл на кухню,  чтобы налить ещё воды в чайник, и в этот момент краем глаза заметил тень. Не свою. Она двигалась не по законам света: не туда, куда должен был падать луч от лампы, а вбок, как будто пол был наклонён. Я резко обернулся, но в коридоре никого не было. Только зеркало. И в нём на долю секунды мелькнуло не моё лицо. Оно было старше, измученное, с тёмными кругами под глазами, будто это был я через годы такой бессонницы. А потом отражение снова стало обычным.

— Хватит, — прошептал я вслух, чтобы услышать собственный голос. — Это просто нервы. Просто кофе. Просто ночь, которая тянется слишком долго.

    Я вернулся в комнату, сел, обхватил голову руками и заставил себя смотреть на экран телефона. Листал ленту новостей, читал статьи про погоду, про курсы валют, про новые законы — всё, что могло удержать меня в реальности. Но буквы начали расплываться, а между строками  проступали другие слова. Не поверх текста, а как будто за ним, сквозь него. Я моргнул — и на секунду увидел строчку, написанную не шрифтом, а чем-то похожим  на  почерк из школьной потрёпанной тетради:
«…он не хотел слушать…».
     Я дёрнулся, сбросил наушники. Тишина ударила сильнее музыки. В этой тишине было слышно, как в соседней квартире капает вода из крана,  как где-то далеко едет машина, как ветер шевелит ветки за окном. И ещё — шёпот. Теперь он звучал не в голове, а рядом,  словно кто-то стоял у двери и шептал в щель:
«Ты не можешь не слышать. Ты уже слышишь».
     02:40 пришло не как момент, а как состояние. Жуткое, вязкое, как смола,  состояние.  Комната стала чуть темнее, воздух — гуще, а время — тяжелее. Я чувствовал его физически, как нарастающее давление. И в этот миг я понял - Мрак не нуждается в моём сне.  Он приходит, когда наступает  его  время, и не важно, закрыты у меня глаза или нет.
     Телефон завибрировал, а я вздрогнул, схватил его, в глубине души надеясь увидеть какой-нибудь абсурдный спам, но на экране было простое сообщение от неизвестного номера: «Ты ведь слышишь?»
    Я замер. Пальцы похолодели. Номер был скрыт, но сообщение пришло ровно в 02:40:01.
     Я не знал что делать. Просто вскочил, подбежал к окну и распахнул его, впуская в квартиру холодный ночной воздух. Ветер ударил по лицу, и на мгновение  мне показалось, что шёпот стих. Но когда я обернулся, на стене, прямо над диваном, я увидел тень. Она не принадлежала ни мне, ни какому либо предмету в комнате. Она была слишком длинной, слишком угловатой, будто у того, кто её отбрасывал, были не руки, а огромные куски ткани.
    Тень шевельнулась.
     И  я не выдержал.   Я схватил куртку с вешалки, вылетел из квартиры, сбежал по лестнице, не дожидаясь лифта, и выбежал на улицу. Ночь встретила меня холодным  асфальтом, редкими фонарями и тишиной, которая теперь казалась не пустой, а насторожённой.
    Я шёл, почти бежал, не разбирая дороги,  лишь бы уйти от этой квартиры, от этих часов, от этого времени. Но стоило мне остановиться на перекрёстке, чтобы перевести дыхание, как я увидел на витрине магазина отражение. И снова оно двигалось не так, как должно. А над ним, в стекле, на долю секунды проступила надпись, будто выцарапанная изнутри: «Он уже шагнул».
    Я отшатнулся, врезался плечом в столб, выругался.  И только тогда понял, что бегу не от времени. Я бегу от того, что оно мне показывает. А оно всё равно найдёт меня.
    Когда рассвело, я сидел на скамейке в пустом сквере, сгорбившись и глядя, как первые лучи солнца скользят по мокрой  земле.  Тело дрожало от холода, внутри было пусто и тяжело. Я больше не пытался убедить себя, что это просто бессонница.
   Мрак не спрашивал моего согласия. Он уже говорил со мной. И самое страшное было не в видениях и не в тенях. Самое страшное было в том, что я начал привыкать к этому холоду.

(Продолжение следует)