У моря

Оказалось, что ее только что закончившая школу старшая дочь, которую он никогда не видел от ее рождения, выросла воплощением и самых ранних, и уже осознанных, зрелых его представлений о женской красоте и обаянии. Платиновые прямые волосы, высокий лоб, небесно-светлые глаза, немного пухлые губы, чуть курносый нос, прекрасные, чуть прозрачные зубы – словом, не слишком редкое для севера сочетание балтидных и лаппидных черт: ему всегда нравилось это его скрупулезно вычерпанное из книг умение мысленно препарировать происхождение человека по его внешности – и это всегда многое говорило ему о людях, как он считал.
Но это существо было особенно прекрасным. А кроме того, своим поведением за столом в компании двух взрослых людей она явно обнаруживала и платную школу, и строгие бабушкины наставления, студию этикета, гору прочитанных романов, бальные танцы – весь тот сонм незаметных и столь жгуче притягательных качеств юной богини, которые человека опытного с первых секунд способны заразить всерьез, если только дать волю чувствам или своей опытности.. «И конечно, она девственна». Но нельзя об этом даже думать, нельзя..
Напротив красавицы на открытой террасе ресторана сидела ее мать со своим «старинным другом по институту», как его представили. Однокашники не виделись лет двадцать, общаясь все это время только в интернете, поэтому с жадностью набросились друг на друга и на холодное пиво, встретившись в той или иной степени случайно на приморской набережной. Она учтиво старалась не прислушиваться к разговору взрослых, прячась в свои наушники, для виду изредка погружалась в телефон, ковыряла ложечкой свое мороженое и не замечала восхищенные взгляды и короткие реплики, которые изредка бросал в нее мамин приятель.

Тридцать лет назад ее мать вовсе не обладала ни манерами, ни внешностью благородной курсистки. Она жила в кошмарном институтском общежитии с клопами, тараканами и разного рода отребьем, ежедневно избегая посягательств, борясь с отсутствием воды, отсутствием прачечной, с нищетой и голодом.. Борясь и стараясь учиться как можно лучше, чтобы протоптать себе дорогу в неясное будущее, которое вовсе не обещало быть счастливым. Они учились на разных факультетах – она была однокурсницей его школьного друга, но почему-то именно между ними быстро возникла та короткая и необязывающая приязнь, которая, может быть, была возможна только в то время, полное лишений, и которую так щедро извинял их юный возраст.
Она вовсе не была доступной в привычном смысле. Она не была дурой. С ней было интересно. Она чаще всего с удивлением смотрела на мир и как-то чересчур доверяла ему. Как всякой юной провинциалке, наконец попавшей в губернский центр, ей хотелось большой книжной любви, а неопытность не подсказывала, где ее отыскать. Она носила застиранное, серое, дурно пахнущее белье, и ей уже нечего было предложить неизвестному желанному принцу. Никто ничего не предлагал и ей.
Иногда на перемене он просто брал ее за руку, затаскивал в темный угол, задирал блузку, вываливал наружу ее большие – даже для сельской барышни – груди, и, не вынимая сигарету изо рта, щурясь одним глазом от дыма, просто мял их с холодной деловитостью аптекаря или мясника. Она, не сопротивляясь, смотрела на него с искренним любопытством, как смотрела в те годы на все вообще.
– Мне просто было интересно, понимаешь? Я всегда думала: а что дальше? Что должно последовать дальше? Я и поехала тогда с тобой больше из любопытства; прости, конечно..
– Ты же помнишь, что я тогда всего месяц как женился? – он под столом, почти не таясь, погладил ее по открытой по-южному коленке и понял вдруг, что не чувствует к ней больше никакого возбуждения; а она даже не дернулась, как и тогда, в задумчивости глядя поверх белоснежных салфеток на оранжевое закатное море.
– Даа.. я еще подумала, а зачем тогда было жениться? Помню, ехала час спустя в трамвае, и мне было так плохо, почти тошнило. Не от тебя, не от случившегося.. – просто вдруг осознала, на дно какой пропасти я падаю и упаду, если не остановлюсь. И тогда решила больше не экспериментировать и не позволять так с собой обращаться.
Они вдруг заметили, что нимфа, почувствовав себя совсем лишней, взглядом ловит паузу, чтобы спросить разрешения покинуть трапезу и едва не тянет руку, как за партой. Наконец, воспользовавшись сумятицей из-за появившихся откуда-то навязчивых ресторанных музыкантов, она с видимым облегчением удалилась. Он проводил ее тонкий стан с немым вздохом.
Помолчали. Он как-то грузно захмелел, а ей вдруг снова захотелось этого азартного огня откровенности, как часто случалось раньше, когда она с жаром набрасывалась на окружающих недорослей с «серьезными» разговорами.
– Куда поступать-то будете?.. – попытался он сменить тему.
– И все-таки больше всего меня поражал всегда тот выбор, который вы все делали раз за разом.. – не обращая на это внимания, она снова будто вынырнула из своих воспоминаний.
– Да Катя!.. – вдруг возвысился он, чувствуя внезапный прилив вдохновения. – Выбор – это когда ты сажаешь там вишню, например, у своего дома, потом лет пять красишь ей ствол известью, полешь сорняки, поливаешь по часам, укрываешь в холода одеялом, отгоняешь от нее всяких паразитов, – и вот на шестой год она начинает тебе плодоносить, – он театрально, так чтоб она видела, со значением и грустью вновь посмотрел в сторону, куда двадцать минут назад удалилась эта улучшенная версия портретов из его поздних дневников. – Вот это называется «выбор», осознанный, деятельный, где-то жертвенный. А если ты всю жизнь гнилую алычу с пола подбираешь, – это не выбор, это отсутствие умения его делать или скорее просто голод.
– К сожалению, – продолжал он, – не учили нас с детства обращать внимание на девочек, которые не таскаются по дискотекам, на тех, кому по годам и скромности еще «нечего сказать», на домоседливых и прилежных, на рукодельных, на «скучных», понимаешь?.. Как-то классе в девятом что ли родители куда-то уехали летом, и все, что я услышал от тетки наставительного, было: «ты там смотри, три штуки надевай!», – вот и все половое воспитание. Да и вас-то тоже ничему этому не учили. Не было по большому счету среди вас тех самых «скучных». Кто-то мне рассказывал, что когда в бассейн приносили медицинские справки, среди всей группы оказалась всего одна девственница! На первом курсе! В девяносто пятом году! Все – вчерашние пионерки!.. Я уж не буду тебе рассказывать про сама знаешь кого – там вообще клейма негде было ставить.. Но! При этом всём к тебе я никогда не относился легкомысленно, и, поверь, наша с тобой история оставила глубокий след… – он почувствовал пивную сонливость, утомленный долгой тирадой, захотелось быстрее домой и рюмку на ночь.
– Как меня тошнит от вас. От вас от всех, – произнесла она тихо и потянулась к бокалу.

2026 г.