Крест

Она появилась как нельзя вовремя откуда-то из недр зарождающегося, еще непонятного, дикого, плохо управляемого интернета и с первых секунд их электронного общения была абсолютно покорена им, раздавлена, завлечена навсегда.
Его идиотский студенческий брак наконец-то разваливался, он уже не чувствовал себя ничем связанным – брак этот всегда был препятствием лишь формальным – и возникшая вдруг из ниоткуда десятиклассница с томными карими глазами, тихой, печальной улыбкой и безупречными пропорциями была лишь одним из приятных дополнений к нахлынувшему и опьяняющему чувству свободы, которое только теперь он, побывав по макушку – и не по своей воле – в клетке бытового кошмара, впитывал полной грудью, лелея каждый новый день.
Она была почти преступно юной. И годами, и своей подростковой еще походкой, и узкими бедрами, и книжной наивностью, и манерой при мелких ссорах убегать прочь по улице. Он был старше ее на восемь лет, и когда она однажды чуть не силой – чтобы похвастаться его разносторонним умом и «взрослостью» – заволокла его в компанию своих друзей – таких же в сущности детей, как она – которые расселись вокруг него, как вокруг костра или новогодней елки, ожидая чудес и щемящих, сказочных открытий, в своих разноцветных носочках с пальцами, – он впервые отчетливо почувствовал эту цивилизационную пропасть между поколениями и мысленно похвалил себя, что принесенную бутылку вина оставил в рукаве в коридоре.
Она говорила, что он похож на шахматного ферзя в своем белом свитере с большим стоячим воротником, вечерами присылала по смс длинные чужие стихотворения о любви, он в темноте жарко и люто терзал ее подростковые треугольные груди под майкой и учил целоваться. На улице как-то весной их вдруг окатил из лужи черной грязью огромный грузовик; в последнюю секунду он успел закрыть ее собой, и, благодарная и краснеющая от счастья, она, пользуясь этим случаем, затащила его к себе, чистила ему пальто, мгновенно напекла блинов и уговаривала остаться до прихода родителей. Но он так никогда и не остался.
И всегда была осень. И все друзья завистливо поглядывали на эту его новую «модель» с шелковыми, как на рекламных плакатах, темными волосами, которая умела часами сидеть в этой взрослой и пьяной компании, обняв свои колени, «не мешать» и быть при этом абсолютно счастливой, блестя каштановыми зрачками.

А потом она сказала «я хочу тебя». Так твердо, просто и ясно, что ему даже не пришло в голову ее отговаривать. То есть он начал объяснять ей «тяжесть и неочевидность» последствий принимаемого ею решения, но, бог, как остановить эту первую и святую страсть, ухватиться за этот миг окрыленного падения, как расцепить за своей шеей девичьи руки, так истово и так доверительно вручающие тебе этот бархатный кристалл, это юное гибнущее сердце..?
На все его по-судейски холодные «обязательные» вопросы она только размеренно кивала, очевидно давно внутри себя получив ответы на все. В холодной, неотапливаемой квартире пришлось выпить водки, прежде чем раздеться полностью. Она стоически, мелкими глотками проглотила содержимое рюмки, до ужаса мило по-девичьи скривилась и, что-то дожевывая, юркнула под одеяло по самую челку, сверкнув белой кожей ягодицы.

– И вот все, что я помню, – это ее испуганные и испытующие глаза через несколько мгновений, а потом вопрос: «уже всё?..» А я тоже не знал, «всё» или не «всё».. Еще за минуту до этого было не поздно завернуть ее в одеяло, посадить на колени и сказать: «Вот тебе еще конфета, сейчас мы едем к твоим родителям, рассказываем все как есть, потом женимся, а уж потом – всё вот это». Или хотя бы просто не соглашаться, – бог с ней, с женитьбой, – да пусть бы она хоть десять раз обиделась и заревела – что мне, баб не хватало что ли?.. Ну почему нужно было быть таким павианом? Мне ее не было даже жаль, я ее домой на трамвае отправил, понимаешь?.. И не помню, чтобы мы хотя бы переписывались вечером.. Все было как-то.. как в каком-то мрачном кино. И вот двадцать лет я таскаю на себе этот крест и не знаю даже, жива ли она еще в своей этой Германии..
– Да хорошо хоть один он у тебя, крест этот. Наливай..

2026 г.