Чужая родная кровь

 Главы 37-38-39
  Преображение и покупка новой одежды были лишь началом её возвращения к жизни. В Москву Люба приехала в конце весны, когда город утопал в буйной зелени и ароматах цветущих каштанов. Профессиональный набор на кулинарные курсы начинался только в сентябре, и эти оставшиеся месяцы Белицкие решили полностью посвятить подготовке.

Первым серьезным испытанием стало прохождение обязательной медицинской комиссии. Без строгой справки от врачей и санитарной книжки Любу не допустили бы ни к одной учебной кухне. Для Вари эти недели превратились в сплошной кошмар. Она панически, до судорог в сердце боялась за здоровье дочери. Тамара вернулась из колонии абсолютно больной, онкология, которую она привезла оттуда, быстро забрала ее на тот свет. Измученную женщину отпустили по УДО из тюремной больницы фактически умирать. Люба целый год несла этот непосильный крест, таская тяжелые ведра, недосыпая ночами и подрывая свой молодой организм. Варя, как мать, до ужаса боялась, что этот стресс и усталость, могли запустить какую-нибудь скрытую болезнь в её организме..

Варя сама возила Любу по лучшим диагностическим центрам Москвы, настаивая на самых полных обследованиях, анализах и УЗИ. Сидя в прохладных коридорах частных клиник перед дверями врачебных кабинетов, Варя судорожно сжимала в кулаке свой платок и беззвучно, одними губами умоляла Бога пожалеть эту девочку. Она просила высшие силы не наказывать ребенка за чужие грехи, дать Любе шанс, ведь её настоящая жизнь только начиналась.

В один из таких дней, когда они ждали у кабинета кардиолога, Варя ласково коснулась руки девушки.

— Любочка, ты как себя чувствуешь? Ничего не болит, голова не кружится?
Люба удивленно посмотрела на неё, поправляя воротник новой блузки:

— Да нет, Варвара Михайловна, всё хорошо. Я к такой беготне не привыкла просто. В деревне-то к врачам не ходили, пока совсем не прижмет.

Когда пожилой профессор вынес окончательное заключение, Варя едва не разрыдалась прямо в кабинете от нахлынувшего облегчения. Люба была абсолютно здорова. Её молодой деревенский организм выдержал все испытания прошлых лет.

Все оставшиеся летние месяцы Варя посвятила тому, чтобы познакомить Любу с огромной, пугающей девушку Москвой. Они часами ходили вдвоем на художественные выставки, подолгу гуляли по залам Третьяковской галереи и музеев Кремля, где Люба с любопытством рассматривала старинные картины, фарфоровую посуду и костюмы прошлых веков и задавала бесчисленные вопросы, которые задают дети родителям.

Настоящим потрясением для нее стал поход в Московский планетарий. Когда в огромном зале погас свет, а над головой развернулся бездонный, мерцающий купол искусственного звездного неба, Люба замерла, боясь дышать. Она сидела, крепко вцепившись пальцами в подлокотники кресла, и смотрела на медленное вращение далеких планет, галактик и созвездий. Всю свою жизнь в Выселках она видела эти же звезды над головой, но никогда не думала об этом так серьезно. Оказалось, в мире существует столько интересного, пугающего и прекрасного, а она всю свою молодость провела в вымирающей глуши.

В темноте зала Люба подалась ближе к Варе и тихо, одними губами прошептала:
— Варвара Михайловна… Неужели, они все настоящие? И мы тоже на такой планете летим?

Варя бережно сжала её холодные пальцы:

— Настоящие, Любочка. И летим. Мир огромный, ты еще столько всего увидишь, обещаю тебе.

Люба не могла отойти от этого впечатления несколько дней, то и дело возвращаясь в разговорах к увиденному космосу.

*****

Люба очень хотела подружиться с маленьким братиком, но четырехлетний Дима долго присматривался к новой взрослой девушке, которая внезапно появилась в их квартире. Варя видела эту детскую настороженность и не торопила сына, понимая, что им обоим нужно время. Димка, развитый не по годам благодаря постоянным занятиям, наблюдал за Любой со стороны, изучал её привычки, а однажды вечером, когда она сидела в кресле с раскрытым томом Анны Карениной, тихонько зашел в её комнату. Он остановился около кресла Любы, заложил руки за спину и заговорил с ней совершенно как взрослый, серьезный человек:

— Чего читаешь? — спросил Димка, забавно насупив лоб. — Я тоже уже умею читать.

Люба от удивления чуть книгу не выронила. В Выселках она такого не видела и не знала, а этот малыш стоял перед ней с видом важного профессора. На фоне его не по-детски развитой речи Люба сама в эту секунду почувствовала себя растерянным ребенком.

— Правда? — искренне восхитилась она, улыбаясь мальчику. — Ну- ка, покажи.

Люба дружелюбно подвинула брату раскрытую книгу, указывая пальцем на верхнюю строчку. Димка подошел ближе, аккуратно взял тяжелый том в свои маленькие ладошки, принял сосредоточенный вид взрослого человека и стал читать — бегло, уверенно, почти не запинаясь на сложных словах. Люба смотрела на него с открытым ртом, пораженная его способностями. Прочитав так полстраницы, Димка вдруг остановился, захлопнул книгу и авторитетно заявил:

— Здесь про любовь. Я такие книги не очень люблю. Я люблю про историю или про нашу галактику.

Люба рассмеялась, чувствуя, как этот маленький мальчик окончательно растопил последние остатки её настороженности. Старшая сестра с большой нежностью и уважением относилась к этому маленькому профессору. Ей самой, только недавно открывшей для себя планетарий, было безумно интересно слушать его рассуждения. Люба подалась вперед, усаживая брата рядом с собой:

— А что ты знаешь про галактику? Расскажи, мне очень интересно.

И Димка, усевшись рядом с ней, принялся размахивать руками и увлеченно рассказывать про Млечный Путь, черные дыры и далекие созвездия, которые он видел в энциклопедии. Люба задавала ему интересующие вопросы и каждый раз получала полные, подробные ответы. Она ласково погладила мальчика по голове:

— Ты молодец, Дима. В школе будешь учиться на отлично.

Малыш на секунду задумался, посмотрел на неё снизу вверх своими чистыми глазами и серьезно спросил:

— А ты как училась?

— Неплохо, троек не было, — Люба грустно улыбнулась, вспомнив свою скромную деревенскую школу. — Но я даже сейчас не знаю столько, сколько ты в свои четыре года знаешь.

— Не переживай, я тебе помогу! — искренне и очень горячо ответил мальчик, преданно заглядывая сестре в глаза.

В этом разговоре взрослая Люба выглядела наивным, познающим мир ребенком, а маленький Дима — мудрым и всезнающим взрослым, готовым всегда прийти на выручку.

********

И всё же огромная Москва поначалу сильно пугала её. После гробовой, звенящей тишины заброшенных Выселок улицы столицы казались Любе сумасшедшим, ревущим миром. Её путал бесконечный поток машин, подземные переходы и, главное, люди. Их было слишком много. Тысячи, десятки тысяч чужих лиц мелькали перед глазами на проспектах и в метро. Они все шли, шли, спешили куда-то сплошной, безликой стеной, толкались, и никто ни с кем не здоровался. Для деревенской девушки, привыкшей, что в Выселках каждый встречный — это сосед, такое равнодушие казалось диким, почти жестоким. Поначалу от этого вечного шума у Любы буквально шла кругом голова, к вечеру у неё ныли виски, и ей хотелось забиться в самый долгожданный угол своей комнаты.

Но человеческая психика ко всему привыкает. Постепенно неделя за неделей, девушка стала привыкать к этой стремительной городской жизни. Она научилась не пугаться шума метро, уверенно ориентироваться на улицах и спокойно проходить мимо спешащих прохожих.

Когда наступил сентябрь, Люба переступила порог кулинарного комбината уже окрепшей. Курсы были рассчитаны на полгода, и этот отрезок времени пролетел для неё как один большой день. Выяснилось, что она не просто умеет варить деревенский суп — она по-настоящему, глубоко любила готовить. В просторных учебных залах, среди блестящих нержавеющих столов и огромных духовых шкафов, Люба чувствовала себя первооткрывателем. Она оказалась самой прилежной ученицей в группе. Пока городские девчонки хихикали на задних рядах и отвлекались на телефоны, Люба сидела за первой партой. Она ловила каждое слово шеф-повара, внимательно записывала рецепты соусов, правила разделки мяса и секреты дрожжевого теста в свои новые приготовленные, толстые тетради. Её аккуратный, убористый почерк заполнял страницу за страницей.

Люба возвращалась с учебы притихшая, воодушевленная и сразу шла на кухню, где её всегда ждала Варя. Девочка тихо, с затаенным восторгом рассказывала Варваре обо всем, что узнала за день. Она объясняла, как правильно осветлять бульон, чем отличаются французские ножи от обычных и почему кондитерский крем требует идеальной точности до грамма. Варя слушала её с мягкой, теплой улыбкой. Между ними постепенно, без лишнего надрыва и громких слов, окончательно таял былой лед отчуждения. В её походке появилась легкость, в голосе — уверенность взрослого человека. Полгода кулинарных курсов подходили к концу, впереди её ждал выпускной экзамен, получение настоящего диплома повара и первая реальная работа. Люба твердо стояла на ногах, благодарная за все этим добрым и порядочным людям, девушка была готова шагнуть в собственное будущее.

********
Полгода пролетели незаметно, и вот выпускные экзамены на кулинарном комбинате остались позади. Люба защитила свой диплом кондитера на отлично, и в её кармане теперь лежала настоящая, официальная корочка — её первый собственный документ в этой огромной городской жизни. Белицкие искренне радовались за неё, Илья Степанович даже принес вечером праздничный торт, но сама Люба в эти дни ходила задумчивой и притихшей. Она всё чаще задерживалась в своей комнате, подолгу смотрела в окно на шумящий проспект и о чем-то напряженно размышляла.

Как-то поздним вечером, когда маленький Дима уже спал, а Илья Степанович задерживался на работе в банке, Люба тихонько зашла на кухню. Варя сидела у стола с ноутбуком, проверяя финансовые отчеты. Девушка нерешительно остановилась у порога, наматывая на палец выбившую прядь волос, а потом сделала шаг вперед.

— Варвара Михайловна… — негромко, но очень серьезно позвала Люба. — А я могу жить отдельно?

Варя от неожиданности отложила мышку и удивленно подняла глаза на девушку. В её взгляде мгновенно промелькнула тревога, вернув её к старым воспоминаниям о Выселках.

— Тебя здесь кто-то обижает, Люба? Тебе здесь у нас не нравится? — мягко, но с затаенной болью спросила она, всматриваясь в её лицо.

— Нет, что вы! — Люба испуганно замахала руками и поспешно села на соседний табурет. — Что вы, Варвара Михайловна, мне здесь очень хорошо. Вы для меня столько сделали… Но понимаете… — девушка опустила глаза, и на её щеках выступил румянец стыда. — Я просто чувствую, что Димочка… он младше меня намного, но он как будто старше. И умнее меня. Он читает бегло, про космос этот рассказывает, про историю всё знает. А я рядом с ним… как дурочка деревенская. Мне ведь уже почти двадцать лет, Варвара Михайловна. Он рассуждает как взрослый и о жизни знает больше меня. Мне надо самой становиться взрослой. Самостоятельной надо быть. Я не могу всю жизнь у вас на шее сидеть и в гостевой комнате прятаться. Мне нужно свой путь искать.

Варя молча слушала её, чувствуя, как внутри нарастает волна глубокого уважения к этой повзрослевшей девочке. Люба не просила денег, не требовала долю в квартире, она просто хотела честно заработать свое право на жизнь.

— Хорошо, Люба, — тихо ответила Варя, накрывая её ладонь своей рукой. — Я тебя поняла. Я подумаю, как нам всё лучше устроить. Обещаю.

Позже, когда Илья Степанович вернулся домой, на кухне состоялся долгий и серьезный семейный разговор. Варя пересказала мужу всё до последнего слова. Илья хмурился, мерил шагами просторную кухню, но в итоге согласно кивнул: дочь права, характер у неё упрямый, силой её в золотой клетке не удержишь.

— Ты сможешь устроить её в студенческую столовую? — внимательно посмотрела Варя на мужа. — У тебя же в экономическом институте, где мы учились, куча связей осталась. Наверняка там комбинатом питания твои знакомые заведуют.

Илья Степанович удивленно приподнял брови, останавливаясь посреди комнаты:
— Почему именно в студенческую, Варя? Я могу её в хороший ресторан при банке пристроить, там и зарплата больше, и шеф-повара столичные.

— Нет, в ресторан ей пока рано, — твердо возразила Варя. — Ресторан её испугает, там публика тяжелая, интриги на кухне, нагрузка сумасшедшая. А студенческая столовая — это совсем другое. Понимаешь, там есть общежитие. Там вокруг неё будут молодые, хорошие ребята, студенты. Она будет не одна в пустой съемной квартире куковать. Вокруг люди, живые, веселые, они ей в случае чего всегда помогут, подскажут. Договоримся так: оплатим ей комнату в этом общежитии на год вперед. Сделаем там хороший, чистый ремонт, купим мебель. И пусть девушка там спокойно осваивается, привыкает к самостоятельности.

На том и порешили. Илья Степанович на следующий же день поднял свои старые институтские связи, переговорил с ректором и комендантом общежития.. Деньги за аренду небольшой комнаты на втором этаже Белицкие внесли сразу за двенадцать месяцев вперед. Строительная бригада, которую нанял Илья, за три недели полностью перевернула эти убогие казенные стены: переклеили светлые обои, постелили новенький линолеум, поменяли проводку и поставили новое окно.

Через четыре месяца Люба уже вовсю работала в столовой экономического института. Работа ей нравилась — варить огромные баки супов, печь сотни свежих булочек к большой перемене и кормить вечно голодных, шумных студентов было весело. А жила она теперь в собственной, маленькой двенадцати метровой комнате в общежитии на соседней улице.

Комнатка получилась удивительно уютной. Белицкие купили туда новую светлую мебель: удобную кровать, небольшой письменный стол для её поваренных тетрадей, вместительный шкаф-купе и маленький холодильник в угол. На окне висели такие же легкие, прозрачные занавески, как в детской у Димки.

Когда Илья Степанович и Варя привезли Любу с вещами в её новую комнатку, девушка замерла на пороге. Она окинула взглядом этот чистый, сияющий светом кусочек собственного пространства и не выдержала. Слезы сами покатились по её щекам, но это были слезы колоссального облегчения и благодарности. Она повернулась к Варе и Илье, низко, поклонилась им и тихо, искренне произнесла:

— Я вам очень благодарна за всё… За то, что из Выселок забрали, за курсы, за комнату эту… За вашу любовь ко мне. Простите меня. За всё прошлое простите, в котором не вы и не я не виноваты. Так сложилась наша жизнь.

Варя подошла ближе, крепко обняла Любу за плечи и поцеловала в макушку.
— Всё хорошо, Любочка. Прошлое осталось в прошлом. Живи спокойно, работай. Мы всегда рядом.

Когда Белицкие уехали, Люба закрыла дверь на замок, села на свою новую кровать и впервые в жизни почувствовала себя абсолютно свободной. На её столе лежали компьютер, в шкафу висела её собственная одежда, а впереди её ждала долгая, трудная, но теперь уже своя городская жизнь.

Еще иногда ей снились Выселки, но чем дальше её отделяло время от той деревенской жизни, тем больше она казалась ей сном. Теперь она себе трудно представляла, как можно было годами жить в таких нечеловеческих условиях, носить на коромысле ледяную воду из промерзшего колодца, засыпать в нетопленной избе под завывание январских буранов и изо дня в день видеть вокруг лишь покосившиеся заборы да глухое, беспросветное пьянство. В этих редких ночных видениях она по-прежнему видела Тамару и Петра Николаевича, но их образы уже не вызывали прежней острой, разрывающей грудь боли — они стали далекими, размытыми, словно персонажи из чужой, давно прочитанной книги.

Просыпаясь по утрам от мягкого света, пробивающегося сквозь новые прозрачные занавески, Люба смотрела на чистые обои своей маленькой комнаты, на новенький холодильник в углу и чувствовала глубокое, осязаемое облегчение. Город, поначалу казавшийся ей злым и чужим, теперь принял её, дав надежную работу и безопасную крышу над головой. Она окончательно попрощалась со своим прошлым, шагнув в самостоятельное будущее.

*******

Первая ночь в маленькой двенадцати метровой комнате студенческого общежития принесла Любе странное, давно забытое чувство абсолютной тишины. За окном мерно шумела вечерняя Москва, где-то вдалеке поскрипывали трамвайные рельсы, но здесь, на втором этаже за новенькой деревянной дверью, было спокойно. Люба долго не могла заснуть. Она лежала на новой, пахнущей свежим деревом кровати, разглядывала в темноте светлые контуры шкафа-купе и письменного стола, на котором лежали ключи от её собственного жилья. Облегчение оттого, что она теперь сама отвечает за свою жизнь, баюкало её, и ближе к полуночи девушка, наконец, погрузилась в глубокий сон.

И в эту самую первую ночь на новом месте Любе приснилась Тамара.

Сон был поразительно четким, без каких-то кошмаров и страхов последних месяцев в Выселках. Тамара сидела на краю её кровати, но выглядела совсем по-другому — не той изможденной старухой, что умирала на её руках весной, а прежней, крепкой деревенской бабой из её раннего детства. На ней был чистый ситцевый платок, мягкая домашняя кофта, а лицо казалось светлым, гладким, без единой скорбной морщины. Люба во сне видела себя со стороны, но не испугалась. Наоборот, на душе мгновенно стало тепло и легко, как бывало когда-то в Выселках, когда они вместе пекли хлеб к приходу Петра Николаевича.

Тамара ласково, как в детстве, протянула руку и коснулась своими теплыми пальцами руки Любы. Голос её прозвучал тихо, но удивительно отчетливо, заполняя всю комнату:

— Ну здравствуй, доченька, — негромко заговорила она, всматриваясь в лицо девушки своими добрыми глазами. — Вот и устроилась ты в Москве. Я ведь всё вижу, Любочка. Оттуда, сверху, всё видать. Рада я за тебя, золотая моя. Очень рада. Слава Богу, не пропала ты в той глуши после нашей смерти.

Тамара на секунду замолчала, и в её светлых глазах промелькнула глубокая горечь. Она крепче сжала пальцы Любы:

— Прости меня, дочка. Перед Богом прошу — прости, если сможешь. За то прости, что жизнь тебе сломала в тот роковой день в роддоме. Трусихой я была, дурой грешной, чужого ребенка хапнула, а про тебя не подумала. Лишила я тебя родных родителей, лишила тепла, которое у тебя с самого детства должно было быть. А ты у меня в Выселках среди покосившихся плетней, тяжелых ведер и навозного дыма росла. Надорвалась ты со мной, Любка, весь последний год из-за моей болезни каторгу терпела… Прости меня за всё это, деточка.

Люба во сне хотела что-то сказать, хотела крикнуть, что не держит зла, но голос пропал, а Тамара только мягко покачала головой, не давая ей перебить:

— Но ты помни одно, Люба… Я ведь любила тебя. Сильно любила, до последнего своего вздоха. Хоть и чужая ты мне по крови, а роднее у меня никого на всем свете не было. Я каждую ночь про тебя молилась. Думала — только бы живая была, только бы выросла хорошим человеком. Ты не поминай меня лихом, дочка. Всё твое плохое теперь кончилось. Выросла ты, взрослая стала, красивая. Живи теперь своей жизнью, никого не бойся, работай честно. Огурцы свои в столовой крути, поваром будь, у тебя к этому рука легкая.

Женщина вздохнула, придвинулась чуть ближе и заглянула Любе прямо в зрачки, и в её голосе послышалась робкая, выстраданная просьба:

— Ты вот что еще сделай для меня, Любушка… Передай родителям твоим настоящим, Варе и Илье Степановичу, мое раскаяние. Так и скажи им, если случай выдастся: каялась Тома, прощения у них просила за все те годы, что они из-за неё выстрадали. Скажи им, что я перед смертью всё осознала и вину свою полностью признаю. Они ведь очень хорошие люди, Люба. Настоящие. Порядочные, добрые, сильные. Я ведь теперь отсюда вижу, как они к тебе отнеслись. Из сугробов тебя вытащили, выучили, комнату эту справили, будущее тебе дали. Ты держись за них, дочка. Они тебя никогда в жизни не обидят. Окружили они тебя заботой, как родную. Слушайся их, Любочка, и зла на них никогда не держи. Они твое спасение.

Тамара поднялась с края кровати, её фигура стала медленно, плавно растворяться в мягком предрассветном свете, который начал заливать комнату общежития. Она сделала полшага назад к двери, ласково улыбнулась Любе на прощание и тихо произнесла свои последние слова:

— Всё, Любушка. Ухожу я. Больше я к тебе приходить во сне не буду, тревожить твои ночи не стану, чтобы ты вперед смотрела, а не назад. Но ты знай — я оттуда, сверху, за тобой приглядывать буду, чтобы знать, как ты живешь. Прощай, доченька.

С этими словами образ Тамары окончательно растаял в утреннем тумане, а комната наполнилась привычным ровным светом сентябрьского рассвета.

Люба резко открыла глаза и села на кровати. Сердце её стучало часто-часто, дыхание перехватило, а на ресницах блестели капли чистых, прозрачных слез. Но внутри не было ни страха, ни гнетущей тоски, которые обычно преследовали её после воспоминаний о Выселках. Наоборот, на душе стояла удивительная, звенящая легкость, словно тяжелая бетонная плита, которую она тащила на себе с самого детства, наконец-то свалилась с её плеч. Сон был настолько живым, что Любе казалось, будто в комнате всё еще пахнет сухой деревенской травой и маминым ситцевым платком. Она посмотрела на свои чистые ладони, на светлые обои своего нового угла и глубоко, со облегчением выдохнула. Прошлое отпустило её.

Тамара свое слово сдержала. Больше она никогда не приходила к Любе во снах — ни через месяц, ни через год, ни через долгие годы взрослой жизни. Но Люба всегда, в самые трудные минуты своей работы в студенческой столовой или в моменты одиночества, отчетливо чувствовала этот невидимый, бережный взгляд сверху. Тяжелый круг чужих грехов был окончательно разорван, и впереди Любу ждал её первый, настоящий рабочий день в столовой экономического института — день, с которого начиналась её собственная, честная и полностью самостоятельная судьба в огромной Москве.

Продолжение