Три рассказа

ОБ ИНДЕЙЦАХ
Сейчас уже не помню, из каких источников я, ученик второго класса, почерпнул информацию об индейцах. Но сама по себе идея о полной приключений жизни в лесу до такой степени овладела мной, что я решил незамедлительно начать подготовку к её осуществлению.
Первым делом поведал о своих планах закадычному другу Жене Шаронову. Он заявил, что тоже хочет стать индейцем. Кроме всего прочего, его в этой идее привлекала возможность избавиться от чрезмерной родительской опеки, сопровождавшейся частыми порками. Мы обсудили детали обустройства жизни в лесу, составили план и сразу взялись за его выполнение. У Жени был ключ от принадлежавшей их семье сарайки, расположенной во дворе дома. В ней за поленницей дров мы устроили тайник и стали перетаскивать в него по горсточкам различные крупы, сахар, соль…
Кроме того, изготовили два копья — обороняться от волков, если те нападут на нас в лесу. Копья представляли собой тонкие палки на торцах которых прибито по гвоздю со сплющенными и заострёнными напильником шляпками. Не забыли и о создании «золотого запаса», выпрашивая под разными предлогами деньги у родителей. Точную цифру не помню, но рублей 10 набрали. По плану предусматривали более основательно подготовиться, но после очередной взбучки от родителей за двойку Женя сказал, что его терпенье лопнуло — уходить в лес надо немедленно.
На следующее утро, основательно позавтракав и прихватив с собой увесистые бутерброды, мы якобы пошли в школу, но, завернув за угол, быстро обежали вокруг дома и вдоль строя примыкавших друг к другу сараек добрались до Жениной.
В сарайке вытряхнули из портфелей учебники, тетрадки и прочие излишние для индейцев вещи. Замаскировали всё среди дров. Один портфель набили сухарями, крупами, несъеденными когда-то бутербродами. В другой положили топор (а как же в лесу без него!), ножик, спички, фонарик, гвозди, походный котелок и бельевую веревку. Достали из тайника наши копья и пошли в лес.
Из окружающих город лесов мы выбрали тот, который начинался за поселком Волжский. Женя в нём ни разу не был, но я считал себя большим знатоком того леса, так как несколько раз ходил в него с отцом за грибами. Обычно мы садились на речной трамвайчик, который доставлял нас до пристани «Мехзавод», выходили на берег, поднимались по речному склону и через поселок Волжский шли в лес. Весь путь занимал пару часов.
Утро нашего побега выдалось морозным. До Волги мы добрались быстро, ещё храня в складках одежды тепло домашнего очага. Далее предстояло идти по льду реки. Дабы сократить путь, решили не переходить Волгу по прямой, а идти по диагонали, ориентируясь на здания шлюзов. Завязав покрепче ушанки так, что наружу выглядывали только глаза и кончики носов, мы ступили на заснеженный лёд.
Вначале шли плечом к плечу, потом для экономии тепла и сил решили идти след в след, поочередно меняясь местами. Ветер крепчал, силуэт здания шлюзов становился всё менее заметным, а затем и вовсе исчез за пеленой густой снежной мглы.
Около часа мы двигались молча, но упорно вперёд, ориентируясь по смутным очертаниям берегов и постепенно приближаясь к другой стороне реки.
— Далеко ещё до леса? — спросил наконец Женя, обходя меня сбоку, чтобы сменить в роли ведущего.
— По Волге — столько, сколько прошли, или чуть больше, а потом через поселок ещё идти надо.
Женя остановился, повернулся ко мне лицом:
— Мы не дойдем, выбьемся из сил и замёрзнем.
— Да, — согласился я, — летом на трамвайчике получалось быстрее.
— Надо искать другой лес, — резюмировал Женя.
Мы огляделись по сторонам. Постояли в нерешительности и у меня возникла новая идея.
— Хороший лес есть около железнодорожной станции Просвет. Там по обе стороны путей ёлки растут. Сойдём с поезда, углубимся немного в лес и сразу костёр разведём, шалаш построим. Заворачиваем к берегу. Тут недалеко пристань «Свобода», около неё автобус кольцо делает, на нём и доедем до вокзала.
Мы развернулись и минут через сорок в том месте, где летом была пристань, замёрзшие и чуть не падающие в снег от усталости, снова вышли на берег.
Чтобы не привлекать излишнего внимания, копья спрятали среди лежащих на берегу Волги брёвен. Запас гвоздей и топорик у нас есть — на месте сделаем другие копья.
Пока добирались автобусом до железнодорожного вокзала, случилась другая напасть — набившийся на Волге в валенки снег постепенно растаял, ноги отсырели, и от этой сырости по всему телу пошёл жуткий холод. Нужно было где-то разуться, просушить валенки, носки, согреть ноги. В холодных залах железнодорожного вокзала такого места не нашлось. Потоптавшись немного в очереди возле касс, усталые и дрожащие, мы решили немного повременить с лесом.
Я предложил идти от вокзала во Дворец культуры. В правом крыле здания есть маленький боковой вход, откуда идёт лестница в библиотеку и читальный зал. Дверь должна быть открыта, так как читальный зал работает очень долго. За дверью в тамбуре вся стена увешана отопительными батареями. Там всегда очень тепло, можно прижаться к батареям, просушить на них носки. Заодно и перекусим бутербродами, а то уже кишки от голода сводит.
Собрав остатки сил, мы покинули вокзал и вновь окунулись в снежную круговерть. На улице уже стемнело. Какая-то женщина остановила нас, принялась расспрашивать, почему мы ещё не дома, не лежим в своих кроватках. Я разъяснил, что нам срочно надо в библиотеку. Какое-то время она упорно шла рядом с нами, потом отстала.
Дверь бокового входа действительно оказалась открытой, от батарей шло блаженное тепло. Мы разулись, разложили носки и валенки по радиаторам и, обняв раскинутыми руками их рёбра, в блаженстве приникли к ним своими промёрзшими телами.
В таком виде ближе к полуночи и нашли нас там родители.
До дома мы возвращались все вместе на такси. Ехали молча. На лестничной клетке я протянул Жене руку, чтобы попрощаться до завтра, он тоже было потянулся ко мне, но его мама с силой затолкала своего сына в открытую дверь их квартиры, и мне ничего другого не оставалось, как, понурив голову, следовать за своей мамой в свою квартиру.
Потом был «разбор полетов». Я рассказал родителям всё про индейцев и о том, как тщательно мы готовились. Мама поинтересовалась, думал ли я, каково будет им, родителям, жить, не зная, где их сын и что с ним случилось.
Я признался, что не думал.
Из-за стенки донеслись крики и плач Жени, — его родители беседовали с ним на другом языке.
Мама спросила, чувствую ли я свою вину.
Я сказал, что Женю жалко.
— Ну что ж, — вздохнула мама, — это уже хорошо, но, может, ещё что почувствуешь.
Она поставила посередине комнаты стул, велела мне сесть на него и не вставать до тех пор, пока не осознаю всю тяжесть совершённого мною.
Родители легли спать. Старшему брату Лене, порывавшемуся вступиться за меня, не было дозволено общаться со мной. Я сидел молча в тёмной квартире и слушал доносившиеся из-за стенки всхлипы Жени.
Родителям тоже не спалось, они ворочались на кровати, шептались. Наконец мама сказала, чтобы я сходил в туалет, почистил зубы и ложился спать.
Больше мы с Женей не предпринимали попыток стать индейцами. Если до этого дня его родители ставили ему меня в пример, то после неудачной попытки стать индейцами категорически запретили сыну со мной общаться.

БОМБОЧКИ
Сейчас уже не помню, кто из ребят и где достал мешочки с бертолетовой солью и коробочки с красным фосфором. Вероятно, кто-то из взрослых вынес всё это со склада спичечной фабрики — просто так, по привычке, потому что в домашнем хозяйстве такие вещи абсолютно бесполезны.
Так или иначе, но в конечном итоге я, Женька Немцев, Мишка Поцелуев и ещё пять-шесть наших сверстников занялись изготовлением «бомбочек». Женька притащил откуда-то целый ящик пустых аптечных пузырьков и бутылочек. С величайшей осторожностью через свёрнутые из газет трубочки мы слой за слоем стали ссыпать в них соль и фосфор, а потом плотно закрывать горлышки пробками.
Изготовив несколько бомбочек, всей ватагой пошли на пустырь за домами, соорудили из валявшегося под ногами строительного мусора цель — корявое сооружение из обрезков досок и битых кирпичей — и с расстояния в пять-десять метров начали её бомбить.
Грохот, всполохи пламени, подскакивающие вверх осколки кирпичей, неистовый восторг от своей смелости. Через пару минут вся партия боеприпасов была израсходована. Возбуждённо переговариваясь, мы решили использовать для следующей партии самые большие бутылочки.
Однако тут остро встал вопрос о том, как обезопасить себя. Если при взрыве маленьких осколки кирпичей лишь слегка подскакивали, то при увеличении мощности могут и до нас долететь. Вот если метать бомбочки не в кучу строительного мусора, а в стенку дома, чтобы грохот был громче и ничего при этом никуда не разлеталось. Но вокруг полно людей. Взрослым это не понравится — милицию вызовут или родителям нажалуются.
— Я знаю один подходящий дом, за пустырём, — сказал Мишка, — там тётя Шура живёт. Мы с отцом дрова ей в поленницу складывали.
— Калымили?
— Задарма. Она старенькая. Их дом ломать будут, а жильцов переселяют в новые квартиры.
— А если переселяют, то зачем тёте Шуре дрова?
— Тёте Шуре и еще трём старикам начальство новые квартиры не даёт — им по возрасту помирать скоро.
— А мы этих стариков не напугаем?
— Они войну прошли и со слухом у них проблемы. К тому же их квартиры в первом подъезде, а мы будем бросать в торцевую стену, за которой находятся квартиры второго подъезда, уже освобождённые.
— В окно бомбочка влетит — посуду перебьёт.
— Стена без окон, глухая.
Выяснив ещё кое-какие подробности про тетю Шуру, стариков и подлежащий сносу дом, мы единогласно решили, что лучшей цели не найти. Правда, идти до неё далековато, а бомбочки такие — чуть тряхнёшь, и взорваться могут.
Решили идти медленным шагом, цепочкой, на расстоянии двух-трёх метров друг от друга, так, чтобы если у кого в кармане бомбочка рванёт, то у других не сдетонировало. Однако минут через десять такой ходьбы как-то незаметно снова перемешались и уже просто предупреждали друг друга о ямках или колдобинах на дороге, чтобы ненароком не споткнуться.
Из-за необычайно медленной скорости добирались до цели около часа. Но то, что увидели, не могло не восхитить — высокая, с облупившейся краской стена двухэтажного дома и вокруг — ни души!
Мы выстроились в линию, метрах в десяти-пятнадцати от стены и приступили к бомбометанию. Что тут началось! Грохот такой, что уши закладывало!!
И тут случилось непредвиденное — от стены оторвался громадный кусок штукатурки с торчащими из неё деревянными рейками. Вся эта махина с треском упала на землю, подняв в воздух облако пыли. Я как раз доставал из кармана последнюю бомбочку. Мы замерли — что делать?
Внезапно из того самого подъезда, в котором, по утверждениям Мишки, все квартиры уже пустые, выскочил мужчина в кальсонах и тельняшке. Следом за этим матросом — женщина в ночной рубашке и с растрёпанными волосами. Указывая рукой в нашу сторону, она что-то закричала, и мужчина побежал к нам явно не с добрыми намерениями.
Мы бросились наутёк. Страх прибавлял прыти, но жажда мести для разъяренного матроса была не менее сильным стимулом. Расстояние между нами сокращалось.
Неожиданно осознав, что зажатая в руке бомбочка при бегстве по неровной дороге представляет для меня не меньшую угрозу, чем разъяренный матрос, я, не оборачиваясь, швырнул её через плечо назад и вверх. Раздался резкий хлопок. Мы остановились. Вероятно, бомбочка задела низко провисший провод высоковольтной линии электропередач и разорвалась от сотрясения. В небе образовался огненный шарик, медленно гонимый ветром в сторону нашего преследователя. Матрос задрал голову вверх, резко остановился, развернулся на 180 градусов и с той же феноменальной скоростью, с какой догонял нас, побежал назад.
Шарик растаял в воздухе. Женька сунул два пальца в рот, чтобы посвистеть вслед удирающему матросу, но Мишка одёрнул его за рукав:
— Не надо.
Женька поднёс ко рту другую руку.
— Не надо, — повторил Мишка и пояснил: — Мы им дом испортили. Папа говорил, что у тёти Шуры в доме все стены продуваются, а теперь в одной из них ещё и дырка будет.
— Ну, и что делать, если так получилось? — спросил кто-то из ребят.
— Надо заляпать стену, а то зимой и матрос этот со своей женой, и старики с тётей Шурой — все перемёрзнут.
Мы принялись обсуждать, каким образом можно заляпать стену. Самое простое, как нам представлялось, забросать повреждённый участок глиной. Принести в ведрах глину, размочить в воде, наделать шариков и метать в стену. Потом приставить лестницу и дощечкой разгладить, чтобы ровно было.
Однако для этого нужны были вёдра, корыто для замачивания глины, лестница. И как при всём этом соблюсти конспирацию, сделать всё тайком, чтоб никто не догадался, что отколовшаяся от стены штукатурка — наша работа? Пойти к тому матросу, признаться? Конспирация будет не нужна, и работа пойдет быстрее, но как-то боязно самих себя вот так с потрохами неизвестно кому выдавать. А что, если он в милицию сообщит?
Ситуация казалась патовой. На душе скверно, а освободиться от чувства вины путем её искупления страх мешает.
Неделю спустя после описываемых событий мой брат Леня и я как-то зашли к Мишке. Сидели за столом, Мишкина мать угощала нас чаем. Потом на кухню зашёл Мишкин отец. Взрослые стали между собой обсуждать, как помочь тёте Шуре с переездом. Мы навострили уши.
Из их разговора выяснилось, что всех жильцов аварийного дома срочно переселяют в новые квартиры, так как он от старости разваливается. У одной стены часть штукатурки вместе с обрешёткой отвалилась. Грохот был такой, что даже глухие старики слышали. Если так дальше пойдет, то людей скоро похоронит под обломками, тогда начальству придётся отвечать. А начальникам, знамо дело, отвечать не охота — вот они сразу для всех жильцов и нашли квартиры.
И тут Мишку осенило:
— Папа, а можно мы с ребятами поможем тёте Шуре и её стареньким соседям с переездом?
— Чего это вы вдруг?
— Ну, мы как раз думали, что бы такое полезное сделать, — пояснил мой брат.
На следующий день мы всей компанией знакомой дорогой отправились к аварийному дому. На этот раз весь путь занял минут тридцать, не более.
Около дома уже стояло два грузовика. Мы стали помогать взрослым выносить из квартир вещи и укладывать в кузова.
Подъехал запорожец с прицепом, остановился у второго подъезда, и из кабины вышел тот самый «матрос», который гнался за нами по пустырю. Некоторое время он молча стоял возле своего запорожца и смотрел, как мы работаем.
Мы делали вид, что не узнаём его, только чуть быстрее бегали от грузовиков к подъезду и обратно.
В какой-то момент я встретился с ним глазами, он подмигнул мне и, кажется, улыбнулся.

БЛЕК ЭНД УАЙТ
До восьмого класса я был абсолютно равнодушен к творчеству Маяковского. Ну да, был такой поэт. Говорят, после Пушкина в советской иерархии поэтов — второй, поскольку правильно понимал революцию. Остальные поэты её либо вообще не понимали, либо как Есенин и Блок, понимали, но неправильно.
И вот теперь, в соответствии со школьной программой, нам надлежало по достоинству оценить его железный стих и полюбить.
Поскольку у нашей учительницы по литературе Маяковский был первым поэтом всех времён и народов, то после подробного ознакомления нас с личностью Владимира Владимировича, она в качестве домашнего задания обязала нас к следующему уроку выучить наизусть одно из его объёмных стихотворений: «Блек энд уайт».
Сказать по правде, времени на заучивание было предостаточно — впереди были суббота и воскресенье, но я был занят более интересными делами, а в понедельник на перемене не успел даже до конца дочитать стихотворение, как раздался звонок.
Учительница вошла в класс. Мы встали.
Многие, как и я, приветствовали её, не отрывая глаз от хрестоматий.
Она прошла к своему столу, поздоровалась (я умудрялся читать и одновременно чётко улавливать все её движения). Мы сели.
Она оглядела класс:
— Все готовы к уроку?
— Готовы, — раздался нестройный хор голосов.
— Заданные на дом стихи сегодня будет читать каждый. Спрашивать буду в алфавитном порядке. Выходить к доске не надо. Поднимаетесь из-за парты и продолжаете читать с того места, на котором остановится предыдущий ученик. Всем понятно?
Класс, предчувствуя недоброе, молчал.
— Агапов, начинайте.
Володя Агапов поднялся:
— С начала?
— Ну, не с конца же.
Володя, глядя в окно, начал тихим голосом монотонно бубнить под нос:
— Если Гавану окинуть мигом рай-страна страна что надо под пальмой на ножке…
— Садитесь. Двойка, — оборвала учительница его бормотание.
— Я до конца могу рассказать.
— Вы издеваетесь над поэтом. У него каждая строка — событие! Бомба! А вы их гнусавите, как пономарь!
Она поставила отметку в журнал, назвала следующую фамилию, и — закрутилась карусель.
Каждый вставал, испуганно глядя на учительницу, читал пять-шесть строк, она ставила оценку, поднимала следующего. Те, кто плохо заучили текст, получали двойки, выучившие назубок, даже не бубня под нос — трояки.
Я лихорадочно пытался вычислить, какие строки необходимо выучить, чтобы выпалить их наизусть, когда дойдет очередь до меня. Самое начало «Блек энд уайт» запомнил ещё на перемене, поэтому, перевернув страницу, стал усиленно заучивать окончание, но, когда сразу троих подряд посадили с двойками за незнание, понял, что моя очередь гораздо раньше.
Я перевернул страницу назад и уткнулся в середину текста: «Одно-единственное вызубрил Вилли…»
— Красавин, — раздался голос учительницы.
Похоже, повезло – пять следующих строк, которые надлежало читать, я подобно Вилли, вызубрил. Важно было читать их как можно медленнее, чтобы не дошло дело до шестой.
Я встал. Поправил галстук, одернул пиджак, поднял голову, откашлялся, вытянул вперёд правую руку и, глядя в глаза учительнице, громко произнёс:
— Белый!
Пауза. Перевёл взгляд к окну:
— Ест!
Сжал пальцы в кулак, снова разжал, опустил руку и, разворачиваясь всем корпусом, оглядывая класс, выкрикнул:
— Ананас спелый!
На задней парте у окна кто-то, сдерживая смех, тихо прыснул в кулак. Я снова посмотрел на учительницу, снова вытянул вперёд правую руку:
— Чёрный!
Взгляд в сторону окна. Пауза чуть длиннее:
— Гнилью мочёный!
Пять строк закончились. Я их растянул по времени на все десять, но вожделенного трояка ещё не получил. Из-за спины что-то шептали, пытаясь подсказать, но я не мог разобрать слов. Неожиданно в лабиринтах памяти высветились следующие четыре строки, бегло прочитанные ещё на перемене:
Белую работу
делает белый,
Чёрную работу —
чёрный.
Я их прочитал с ещё более длинными паузами и остановился. Дальше всплывать в памяти было нечему.
— Продолжай, продолжай, — ободрила учительница.
Я тупо смотрел в потолок, делая вид, что пытаюсь вспомнить текст.
— Ну, подсмотри текст, — сжалилась она надо мной.
Я склонился над партой, нашёл нужные строки, поднял голову, продекламировал в том же ритме то, что успел ухватить взглядом и снова смолк.
Очевидно, поняв, что я, мягко говоря, не блещу знанием текста, она неожиданно предложила:
— Открой учебник и читай.
Я взял в руки книгу и уже поняв, в чём секрет таких поблажек, чётко разделяя строки и раскрашивая эмоциями, прочитал стихотворение до конца. Финалом были аплодисменты учительницы, поддержанные двумя-тремя одноклассниками, и пятерка в журнале.
На всю жизнь запомнилось мне: «Белую работу делает белый, чёрную работу — чёрный». И вместе с этими строчками где-то в глубинах души поселилось острое чувство неприятия ко всякого рода возвеличиванию одних за счёт других, к разделению людей на своих и чужих по цвету кожи, национальности, партийности, вероисповеданию...
А начиналось всё с невыполненного домашнего задания. Неисповедимы пути Господни.