Новые ворота

     Спасая жизнь, немецкий врач оттяпал ему левую ногу до колена. А вернувшись домой Акинфий узнал, почему так долго не было вестей.
 Их не было потому, что не было уже ни жены, погибшей во время пожара, ни самого сгоревшего дома.
 Выпил с горя Акинфий крепко, но в запой не ушёл. Посидели у соседей бобыля-погорельца, помянули, как положено, рабу Божию Ефимию. А после того, как лишние гости ушли, двоюродная сестра жены Антонина, ещё молодая, крепкая и симпатичная женщина, сказала просто, но искренне:
    — А что, Кифа. Я тоже одинокая. Похоронное письмо получила. Поживи пока у меня. Родня же мы. А там дальше сам всё решишь.
  Акинфий через месяц сделал Тоне предложение. Та с радостью согласилась, и никто не осудил. На свадьбу, которую хотели сделать тихой и скромной, но попробуй это в деревне, где почти все или друзья, или родственники, им надарили много полезных вещей. А ещё пару овец и тёлку Зорьку.
  Акинфий, где с помощью мужиков, а где и своими руками добротно отремонтировал относительно большой дом Антонины. Заборы подлатал. Новые сарай и конюшню построил.       А вот над воротами вдруг глубоко задумался. Вспомнил восторженные рассказы фронтового дружка о чудо-мастере по дереву из Камышлова.
  Умершие родители Антонины были из зажиточных. И погибший муж не из ленивых. И у неё в зарытом в углу огорода горшочке хранилась немалая сумма золотыми червонцами.
После свадьбы она сразу вырыла и отдала его Акинфию. Тот покачал головой и зарыл горшочек снова.
    — Так проживём. А это пусть на образование детям лежит. Ты же нарожаешь?
    — Как водится! – зарделась счастливая Тоня.
  Но сейчас Акинфий снова вырыл и принёс горшок. И позвал жену на маленький семейный совет.
    — Слушай, Тося. Не хочу я сам хорошие доски переводить. А поеду-ка за новыми воротами в Камышлов. К Калистрату Ефимовичу.
    — Это кто?
    — Есть там такой колдун по дереву. Такое чудо режет, что из других городов приезжают любоваться и себе заказать. 
    —  Дорого небось?
    — Думаю, не дороже денег. Не из золота же. А утрату восполним потихоньку. Ты хочешь новые красивые ворота?
    — Вижу, что ты загорелся! А лошадь с телегой кто даст? – Тоня умело скрыла лёгкую печаль по мечте о высокообразованных детях. И тревогу от предстоящей разлуки. И сразу перевела разговор в практическое русло.
    — Дать не дадут, а недорого продать могу. Всё равно нам с тобой лошадь позарез нужна.
    — Это да! – оживилась обожавшая лошадей Тоня.
   Оставшись одна, она жила безлошадной. Тяжело женщине одной управляться с крупным скотом. Обходилась козой да курами. А сейчас пожалела, что вместе с конями дешево продала и двуколку, и большую рабочую телегу. Как бы они сейчас пригодились...
    — Я тут уже порисовал немного. Вот, смотри, – непривычно смущённый Акинфий протянул жене половинку тетрадного листа с рисунком.
    — Ой, красота какая! – искренне воскликнула Тоня. И уже решительно благословила:
– Поезжай.
   Им повезло. Братьям Ефремовым срочно понадобились деньги, и они, почти не торгуясь, недорого уступили Акинфию четырёхлетнего крепыша Чалого. А неисправную телегу, желая показать всем свою щедрость к инвалиду, и вовсе дали в придачу.
   Акинфий, помянув добрым словом тестя, поменял на новые оси и колёса, перекрыл свежим тёсом дно, закрепил новые ободья и сбрую, покрасил голубой краской бортовые жерди, и телега стала, как новая.
  Антонина даже помолодела и расцвела от счастья. Какое золото-мужик ей достался. Хоть и на одной ноге, а иных троих стоит!


            *                *                *
 

    И вот пришёл день отправиться в путь-дорогу. Акинфий встал ещё до зари. Тоня всегда рано вставала. Ещё раз всё проверили, переложили, добавили и обсудили. И Акинфий бодро выехал со двора. Тоня перекрестила вслед и притворила створки старых, покосившихся ворот.
   Погода стояла уже почти летняя. Сырая майская лесная прохлада дремотно переходила в лёгкую и ещё приятную жару. Большак был отлично укатан, и почти не трясло. Часа через четыре идущий то рысью, то быстрым шагом радующийся движению свежий ещё Чалый догнал попутный обоз. Акинфий, с разрешения возницы, привязал Чалого недоуздком к задку последней телеги. А сам перестал бороться с дремотой и уснул, удобно устроившись на сене и поддёвке под головой.
   Проснулся от того, что обоз остановился. Впереди была окраина то ли большого села, то ли маленького города. Акинфия поразило то, что уже свечерело.
   Мужики, свернув на большую  поляну за обочиной, разводили маленькими артельками  костры  и готовили нехитрые походные похлёбки. Акинфия, уже как давно знакомого, пригласил в свою кампанию "машинист" их маленького состава.
   — Пойдём, перекусим, чем Бог послал. Пётр, – представился он.
   — Акинфий, – с удовольствием пожал Кифа крепкую мужицкую ладонь.
   — На фронте укоротили? – кивнул Пётр на протез левой ноги.
   — Осколком.
   — Понятно. Далеко катишь?
   — В Камышлов. За новыми воротами. К Прохоренко Калистрату Ефимовичу. Не слыхал про такого?
   — Слыхал, конечно. Мы ж камышловские. А у нас хоть город и не маленький, но Прохоренко все знают. А ты его откуда знаешь?
   — Дружок на фронте расхваливал. Царствие ему небесное.
   Все мужики, кто слушал их разговор, перекрестились.
   — Эх, Николашка! Сколько народу со своим братом Вильгельмом перевели уже. Или покалечили. Аукнется им это, к бабке не ходи!
   — Петруха, язык укороти! – осадил собеседника Кифы огромный угрюмый детина от соседнего костра. Явный лидер этого большого обоза. Подошёл ближе и протянул огромную, с лопату, ладонь:
   — Игнат.
   Акинфий представился и пожал руку. И с уважением ощутил недюженную силищу бригадира извозчиков.
   — А чё не в Екатеринбург поехал? Там поболе нашего краснодеревщиков. Да и дешевле бы сторговался. Калистрат наш мастер, конечно. Но и труд свой ценит.
   — Василий, друг, так его расписывал, что познакомиться захотелось. Ну и, если получится, поучиться кой-чему.
   — А вот это вряд ли. Прохорёнок, слыхал, когда робит, всех в шею гонит.
   — Посмотрим, – чуть расстроился Акинфий.
   — Удачи тебе, мил человек, – подытожил разговор Игнатий и вернулся к своему костру.

        *                *                *


   Подъехав к дому Прохоренко Акинфий слегка оробел. Вольготно расположившийся на живописном высоком берегу Пышмы двухэтажный особняк смотрелся, как настоящее произведение деревянного зодчества.
   А ворота... Акинфий вспомнил про свой рисунок-эскиз, достал его из кармана, порвал в мелкие клочки и снова спрятал в карман. Такая чистота была вокруг, что сорить показалось кощунством.
   На улицу вышел парень лет 16-ти , поздоровался и спросил, по какому делу и откуда прибыл Акинфий. Потом костеприимно распахнул  ворота и приглашающе махнул рукой. Акинфий заехал на большой двор и поставил телегу туда, куда показал парнишка. Тот сразу принялся деловито распрягать притомившегося Чалого. Увёл его на конюшню.
   — Батяня в мастерской, – рукой показал малый, уходя, на большой, примыкающий сзади к дому, сарай, размером с хороший самолётный ангар.
   Акинфий вошёл в него и, после яркого солнечного света на дворе, не сразу разглядел хозяина.
   — Здравствуйте! – громко поздоровался он, привлекая к себе внимание.
   — Здорово, коль не шутишь! – отозвался звонкий и чуть насмешливый голос из прохладной, полутёмной, вкусно пахнущей свежими  стружками и смолой глубины мастерской. И к Акинфию вышел оттуда очень красивый чернобородый мужчина средних лет.
    Он скользнул взглядом по запылённой культе, посерьёзнел и крепко пожал Акинфию руку. Они познакомились.
   — Я за воротами, – просто объяснил Акинфий цель приезда.
   — Да, мил человек, попал ты, как кур во щи. Далеко ехал?
   — Не близко. С Сухого лога.
   — Не близко, – эхом повторил озадаченный мастер.
   — А что не так? – грубовато спросил растерянный и расстроенный Акинфий.
   — Понимаешь, дорогой, у меня заказы на два года уже вперёд расписаны. И то, если работать без продыху.
   — Ох ты! Действительно, попал. Но кто ж знал... Значит, зря притащился в такую даль. Обидно. Ну да «На нет...»
   — Погоди расстраиваться! С тобой нельзя так. Сделаю-ка я для тебя исключение. Даже два! Сам-то можешь пилить и строгать в размер?
   — Все наши умеют. И оторвало, слава Богу, ногу, а не руку.
   — Ну вот и славненько. Будешь помогать. Я вообще-то люблю один работать. Даже Пашку в шею гоню. Но ты мне приглянулся. Заодно и обучу кой чему. Тебе пригодится, а мне Там зачтётся... Ладно, так. Сейчас в баню, а потом в ресторан. Честь по чести сделку заключим!
   — Ой, не люблю я их! А, если честно, и не был никогда. Боюсь!
   — Ну вот! – рассмеялся Калистрат, – Ногу на фронте потерял, а кабака боится! Тут вот в чём беда: моя в отъезде, а Пашкиной похлёбкой... Наедимся её ещё. А у Рожнова славно готовят. Заодно и эскиз ворот порисуем-обсудим. Да, Кифа, а кто меня тебе присоветовал?
   — Васька Прохорёнок. Служили вместе и были «не разлей вода». Эх, какой славный парень был! Ваш, с Камышлова.
   — Мой племяш. Сын старшего брата. Царствие ему небесное.
   Мужчины дружно и истово перекрестились.
   А до Акинфия вдруг только сейчас дошло: Василий был не Прохорёнок, о Прохоренко. А прозвище получил на фронте. И, значит, нахваливал мастерство родного дяди. Дела...
   — Вот видишь, Кифа, ты теперь и сам нам почти родня... Я это сразу нутром почувствовал.
   — Спасибо, Калистрат. А второе-то исключение ты мне какое сделал?
   — Скорее, первое. Какие баснословные барыши мне не сулили бы богатеи, я никогда принципиально не нарушал раньше очередь. Впрочем, и сейчас не нарушу. Ты – исключение! Пошли грязь дорожную смывать...

   Немного растерянный и смущённый блеском показной роскоши ресторана, Акинфий после третьей стопки расслабился и расправил богатырские плечи.
   А что? Ну да, всё сверкает и искрится хрусталём, серебром и золотом. Но он, в конце концов, Георгиевский кавалер, воевал храбро, ногу потерял, защищая и эту роскошь, и всех, здесь сидящих дам и господ. Впрочем, многие из этих и при немцах  хорошо бы устроились. Разве что бриллиантов на дамах поубавилось бы.
   Калистрат, чувствовавший себя здесь, как рыба в воде и со многими раскланивавшийся, заметил перемену в поведении гостя и довольно улыбнулся:
   — Молодца, что расслабился! Тут, Кифа, много дерьма, но есть и хорошие люди.
Набожные и не жадные. А вся эта роскошь, как говорится: «Статус ноближе!» По-русски, пыль в глаза и понты друг перед другом. Как и лакированные коляски. Кстати, вот ту, у вяза, видишь? Моя работа.
   — Самая красивая! – искренне похвалил Акинфий.
   За дальними от них сдвинутыми столами шумно гуляли купцы. И там вдруг встал, видимо, старший. И громко, на весь ресторан, произнёс тост:
   — Господа! Предлагаю всем выпить за здоровье присутствующего среди нас героического защитника Родины. Гостя нашего славного Калистрата. Ура!
   Многие торжественно поднялись, чокнулись и, улыбаясь и кивая Акинфию, выпили.
   — Молодцы, земляки, – покраснел от удовольствия Калистрат.
   А у Акинфия стало горячо на сердце и навернулись слёзы благодарности. Потом он расслабился окончательно. Славный, всё-таки, у нас народ. Даже здесь. И ноги за такой не жалко...
   — Расскажи, пожалуйста, Кифа, как Вася погиб? – нарочно громко попросил Калистрат, и в ресторане стало почти тихо.
   — Он был моим вторым номером на пулемёте. Наша разведка проспала большое немецкое наступление как раз на участке нашей дивизии. Попёрли и вломили они нам так крепко, что через полчаса боя от роты половина осталась. И пришёл, наконец, приказ отступать. Ну командир роты, тоже раненый уже, и говорит:
   — Спасай, Кифа! Мы пойдём перебежками к лесочку. А вы с Васей не давайте фрицам головы поднять. Патронов не жалейте. Всё равно их уже не вынести...
Скорее всего, вас, братья, ждёт геройская смерть. Но зато спасёте почти сотню вот этих ... новобранцев. Сопляков ещё ничего не умеющих. А Георгия своего надень, Кифа. Пусть гансы видят, что тут им гвардия Его величества противостоит!
   Дал он нам с Васькой два «Максима» и по десять коробок патронов на каждый. Мы второй, запасной, в пятнадцати шагах от нашего замаскировали. Немцев чуть отогнали в очередной раз, и наши побежали в лесок в тылу. Немчура это увидела и попёрла весело, с улюлюканьем. А Васька, голова, предложил подпустить поближе и вдарить сразу из двух пулемётов. Ох и вдарили! Что твоя коса на покосе по немцам прошлась! Вопли ужаса и стоны по всему полю. Откатились остатки снова и начали стрелять из винтовок. Ну и мы так, для острастки, короткими очередями. Долго держали свой участок. Почти час. Но тут нас начали нащупывать снарядами. Я хотел предложить Васе тоже убежать в лесок, тем более, что и патронов уже сильно поубавилось, и вода кипела. Хотел, да всё тянул и не успел. Почти точно в него снаряд прилетел. И мне осколок в ногу.
   Очнулся уже в немецком госпитале и уже без левой ноги по колено...
   — А как убежал-то на одной ноге? – спросил кто-то из внимательно слушавших соседей.
   — Да никак. Наши собрались с силёнками и перешли в ещё большее контрнаступление. Да так быстро, что госпиталь оказался сначала в окружении, а потом и в глубоком тылу армии. И что забавно: наши только добавили русских врачей и медсестёр. И стали лечить рядом каждые своих. Это у них «гуманизьм» называется.
   — А что? Да, мы такие. Этим Православная Русь от всякой немчуры и отличается, – подытожил рассказ Калистрат, – Значит, Василий наш геройски погиб.
   — Геройски. Роты две держали и с полроты положили! И свою спасли. Такое и там не каждый день бывает.
   — Ну давайте ещё по одной за Ваську, и мы домой. Человек с дороги. Отдохнуть надо.
    И все, кто их слушал, выпили не чокаясь за раба Божьего Василия.


      *                *                *
   
   Калистрат, желая долго не задерживать Акинфия в горячее весеннее время и ускорить выполнение работы, совсем плюнул на свои принципы и привычки. И пригласил в помощь одного из знакомых столяров.
   Над досками с резьбой трудился он сам, остальные доски пилили, строгали, морили морилкой и олифили Павел, Акинфий и Егор Тимофеевич.
   Давний друг и партнёр Калистрата кузнец Аркадий Вавилов выковал по данному ему  эскизу и привёз железные детали. Акинфий, украдкой от мужиков, брал их в руки, любовно сгибал и разгибал петли, вертел щедро смазанное в проёме красивое витое кольцо со щеколдой. Приятная солидная тяжесть добротного железа обдавала сердце волной тепла...
   Когда всё было готово, и ворота собрали на маленьком заднем дворе за мастерской, временно прикрутив к специальным столбам, у Акинфия от их красоты перехватило дыхание и навернулись слёзы благодарности. Он по очереди крепко стиснул руки всем новым друзьям.
   — Да, неплохо получилось. А, Егор? – мечтательно улыбнулся довольный результатом Калистрат.
   — Шедевръ! – солидно и искренне подтвердил  Егор.
   — Так батя и Царские врата для храмов режет, – похвастался Пашка и получил от отца шутливый, но чувствительный подзатыльник.
   — А что, мужики, не закатить ли нам с ночевой на рыбалку? Ночи уже тёплые. В мой шалаш на покосе все четверо запросто войдём, – предложил Калистрат.
   — Хорошая мысля, сосед! – с радостью подхватил Егор.
   — Ты храпишь так, что и дома потолок приподымат. А уж в шалаше!..., – отомстил  Пашка отцу за подзатыльник, заранее отойдя на безопасное расстояние.
   — А чё, мужики, – поддержал Калистрата и Акинфий, – Забыл я уж, когда и с удочкой сидел. До фронта ещё...
   — А я в прошлом лете как раз за твоим покосом, Костя, кило на три окуня вытащил! – подогрел азарт уже предвкушавший хорошую выпивку вдали от присмотра жены Егор.
   — Льёшь, дядь Егор, – не поверил Пашка, – Такого бы твоя жилка не выдержала!
   — А ты видел мою новую леску? У меня синяя, финская! Для морской рыбалки.
   — Где достал? – живо заинтересовался Калистрат.
   — У Витьки за бутыль самогона.
   — А тот в городе на рынке её свистнул.
   — А это уж не моё дело, – чуть насупился Егор.
    Ворота разобрали, погрузили на телегу и прочно увязали крепкими верёвками. Акинфий хромал вокруг, поглаживал узоры и с трудом удерживал ликование внутри. Но иногда оно, всё же, прорывалось наружу широкой доброй всеобъемлющей улыбкой...

   Рыбалка задалась на славу. Больше всех окуней, чебаков, пескарей и даже хариусов натаскал бегавший «на проводку» ниже по течению Пашка.
   А Егор на свою крепкую финскую леску опять вытащил огромного красавца окуня и сокрушался, что нет с собой безмена, чтобы доказать скептикам, что он не «лил пули» и про прошлогоднего.
   Акинфий с Калистратом рыбачили рядом и оба без особого азарта. Разговаривали, чем раздражали «серьёзного» рыбака Егора. Но на его ворчание не обращали внимания, и он постепенно утянулся ближе к набегавшемуся уже Павлу.
   Калистрат, обычно улыбчиво расслабленный или, наоборот, предельно сосредоточенный на работе, был задумчив и непривычно многословен:
   — Вот скажи мне, Кифа, ты мужик серьёзный, вдумчивый, какую бы жизнь хотели построить вы, фронтовики, дай вам на это волю и власть? Мир, равенство и братство, о которых большевики на каждом углу талдычат? Фабрики рабочим, землю крестьянам?
   — А рази это плохо? – задумчиво почесал бороду разморенный медленно гаснущим солнышком Акинфий. Было так хорошо у реки в этот час, что думать и, тем более спорить о политике, совсем не хотелось, – Это, Калистратушка, было бы, наверно, замечательно!... 
   Так далеко сейчас казались и фронт, и сама война, и вообще вся политика неугомонного рода человеческого. Лениво кружилась вода в заводи, лениво плескалась рыба и также лениво и умиротворённо текли мысли о том, как великолепно будут смотреться новые ворота возле их с Тоней дома. А потом в их тени будут играть летом в ножички белоголовые детишки...
   Но Калистрат обрадовался возражению и с жаром стал доказывать своё, видимо, наболевшее:
   — Сомневаюсь! Вот сам смотри: один на инженера тянется, учится, мозги над умными книгами парит. Я Пашку хочу выучить... Но это к слову. Пашка уже в депо подрабатывает, практики и ума набирается. И вот возьми, к примеру, Витьку Паньшина. От фронта по нездоровью отмазался. Спивается начисто. С работы отовсюду и все гонят, ибо на руку не чист. В общем, дерьмо мужик... И что? Мы с ним будем  одинаково получать? И я, и Пашка, когда выучится и будет машины проектировать. Ты считаешь, это справедливо?
     — Ты берёшь крайности. А они-то речь ведут в целом о народе... Много ли таких Витек в нём?
    — Много, Кифа. У нас, в Камышлове, не очень. А вот бывал я по делу и в Тюмени, и в Екатеринбурге, и в Уфе, и в обеих столицах. Так там их, особенно на вокзалах, пруд пруди! А сейчас ещё и огромная масса дезертиров добавилась...
    — Много ты покатался!
    — Пришлось. Я же до недавнего у Рожнова приказчиком был. Он даже обещал младшим компаньоном сделать. Но обманул, сучий потрох! Да и к лучшему. Вот, резьбой по дереву увлёкся.
    — Вот видишь? Против безразмерной жадности таких рожновых большаки и поднимают народ. Они ж всю Русь-матушку уже разграбили. «Кому война, а кому мать родна!» И царь, дурачок, им потакает, – чуть разгорячился и Акинфий, но тут же его мысли перескочили на другое:
   — Вот чего только не пойму: чем революцьёнерам Бог не угодил? Ну верит народ в хорошую жизнь за гробом. Кому это мешает?
   — Чудак ты, Кифа! – тепло улыбнулся Калистрат, снимая с крючка любопытного леща и меняя наживку, – Наша русская православная церковь  стеной стоит за царя. А он – главный враг большевиков! Да и Христос тоже. «Возлюбите врагов своих!» – это же им абсолютно «против шерсти».
   — Эй, демагошки! Расшумелись на всю Пышму! Всю рыбу распугали своей классовой борьбой. Идите лучше картоху чистить. Жрать уже хотца! – подошёл и перебил их Егор.
   — Сгинь, нечистая сила, – добродушно отмахнулся Калистрат, – Не терпится, так плесни себе чуток.
   — Один не пью, – обиделся Егор.
   — Ну и нам плесни, – поднялся и огляделся Калистрат, – Да, пора ужинать...
А всё идёт к гражданской, Кифа. К бабке не ходи.
   — Да ну, какая гражданская? И так уже навоевались до тошноты!
   — Будет! Будет, – уверенно сказал Калистрат, – Заглянул я как-то на базаре Витьке в глаза. И аж мороз по коже продрал. Такая лютая ненависть. А за что? Да, живу хорошо. Но руки-то в мозолях у меня, а не у него. «...И восстанет брат на брата и сын на отца».
    — Не верится что-то!
    — Поживём, увидим. Помяни потом моё слово.
    — Поживём, увидим...

     *                *                *

   
   Оставалось чуть больше двадцати вёрст до поворота с тракта на Сухой лог.
   — Что, Чалый, притомился? – спросил Акинфий остановившегося четвероногого друга и собеседника. Тот неожиданно и, показалось, утвердительно мотнул головой.
   Вдоль тракта тянулись то поля, то покосы, то перелески из молодой лиственной поросли. Её давно не вырубали, и природа сноровисто забирала назад то пространство, которое с большим трудом для своих нужд отвоёвывал у неё человек.
   Было тепло и ещё светло, но как-то странно неуютно. Место справа было лесистое, а слева по движению открытое, но болотистое.
   — Тут нам комарьё покоя не даст, – терпеливо объяснял Акинфий Чалому необходимость ещё проехать одну, две версты и выбрать для ночёвки место посуше. Но Чалый уже потянул телегу с тракта на просёлок в сторону черневшего в багровом закате большого прошлогоднего стога сена. Ещё мрачнее далеко за ним чернела полоса настоящего леса.
   Ни в ту, ни в другую сторону на обычно оживлённой дороге не видно было ни души. До ближнего по ходу села тоже было ещё далековато.
   — Ладно, друже. Здесь, так здесь. Переночуем. А завтра по утренней прохладце и до нашего поворота добежим. Там постоялый двор хороший. И тебя, и меня накормят, как следует. А там уж и домой!
   Чалому рассуждения хозяина понравились, и он одобрительно фыркнул. Быстро и ловко распряжённый и стреноженный, он тоже переживал минуты предвкушения и скромного лошадиного блаженства после утомительного по жаре дня пути. Стоял рядом, слушал и не торопился пойти пастись.
   — Вот ить! – умилился Акинфий, – Скотина, а всё понимаешь. Ладно, иди... Хотя постой!
   Он отломил от булки хлеба щедрый ломоть и протянул коню. Тот осторожно взял его большими мягкими губами и принялся жевать.
   Но вдруг замер, насторожился, как собака, повернул голову в сторону дальнего леса за полем. Прислушался и тревожно заржал.
   — Ты чё? – удивился Акинфий, – Волки чё-ли? Счас костерок разведём. Да и берданка при нас. А они порох далеко чуют, не сунутся.
   Но это оказались не волки, как теперь увидел и Акинфий. Из леса по их уходящему туда просёлку в сторону тракта выдвигалась колонна конных воинов. Большая. Даже огромная. Ибо голова её уже заметно приблизилась, а из леса всё лился и лился поток всадников.
   — Ого, силища-то прёт! – Восхитился старый воин, – Только вот откуда, интересно? Видимо, новый учебный лагерь в лесу построили. Рекрутов обучают. А этих уже на фронт. Ну, немец, держись. Урал поднялся!
   Но что-то в этой слишком большой и нарядной колонне было не так. Акинфий повнимательнее присмотрелся  к передним и уже хорошо различимым всадникам, и до него дошло. Рост! Со всей страны сложно было бы, да и зачем, собирать целую дивизию двухметровых и выше воинов?
   Особенно, неестественно для человека, был громаден едущий впереди всех генерал...
   И тут на Акинфия снизошло озарение. Он вдруг ясно, как бы это не было дико, осознал, что это за войско выходит на тракт. И дальше делал всё быстро и решительно. Достал из телеги топор и лопатку и вкопал на ширину ворот оглобли. К ним верёвками и вожжами крепко примотал створки ворот. И закрыл их на засов. И три раза перекрестил с молитвой. Просёлок теперь был перегорожен. А по бокам его блестело жирной грязью и ржавой водой болото.
    Пока ветеран трудился, колонна подошла вплотную и остановилась. Громадный генерал перегнулся через верх створок и пророкотал:
   — Решил устроить нам торжественный въезд? Молодец, мужичок, хорошо придумал! Наградим щедро. Ну что ж, давай, распахивай свою «триумфальную арку»! Это даже символично. Просвещённое крестьянство открывает светлому будущему дорогу на Русь!
Ну, чего ты медлишь? Открывай!
   — Не нукай, не запряг, – грубо и угрюмо отрезал Акинфий.
   — Ты чего, рехнулся? – на мгновение растерялся генерал и тут же невыносимо громко заорал: – Ты как с генералом разговариваешь, сукин сын?!? Смирна!!! Быстро открывай, мать твою перемать! А то пойдёшь у меня на одной ноге лес валить. И надолго!
   Оглушённый Акинфий потрясённо потряс головой. Но перекрестился, быстро пришёл в себя и ехидно улыбнулся:
   — А что, господин генерал, вас вона сколько. А самим-то слабо открыть? Крестное знамение не пускает? Ну так валите вокруг, по болоту. Там вам, нечисти, самое и место.
   — Тьфу, дурак, ну какая же мы нечисть? А в болото сейчас тебя с твоей калиткой сбросим. А жаль. Так красиво бы было и правильно. А ты, дурак, ещё бы и мешок золотых червонцев получил. Может, передумаешь, инвалид?
   — Не открою. Валяйте, ломайте. С нами крестная сила!
   — И ещё раз дурак ты, мужичок. Сам подумай: были бы мы от «Князя мира сего», кто позволил бы нам здесь материализоваться в физических телах? Сие запрещено Творцом настрого! А мы – армия новой для Руси и человечества идеологии равенства и братства. И царствия небесного на Земле! А тут ты с предрассудками...
   — Врёшь, Ваше паскудничество! Читал я «Откровение» не раз и внимательно. И тебя по красному коню сразу признал. Вражина ты Богу и Его Сыну. И несёшь на Русь, прав Калистрат, кровь и страдания.
   — Раз несу, значит, заслужили! Веру-то почти похерили. Пьянство и разврат поголовные! А православие продали большевикам за «тридцать сребреников». И твой одинокий протест – наша минутная заминка. Обидная, впрочем... А, хочешь, я тебе ногу верну.  Раз уж догадался, кто я. Я могу!
   — Не хочу. Лучше с одной на Суд предстану. Всё, разговор окончен. Ломайте!
«Отче наш. Иже еси на Небесех...»
   — Ломайте, ребята! С этим упёртым идиотом спорить бесполезно. Итак уже столько драгоценного времени потеряли.
    С той стороны ударили в ворота большим стволом спиленной сосны. Сворки затрещали, засов погнулся, но ворота чудом устояли. И вдруг тонкие оглобли по их краям превратились в могучие дубовые столбы. Акинфий увидел это, показал «генералу» кукиш и стал молиться ещё горячей.
   — Ну что ж, достойно уважения, служивый. Но ты сам выбрал смерть, – задумчиво сказал враг Божий и сверху ударил Акинфия копьём в ложбинку над левой ключицей.
Тот облегчённо и светло улыбнулся и рухнул поперёк посёлка. Чалый протяжно заржал, порвал путы и галопом унёсся в сторону дома.
   — Странные они, Экселенц, – почтительно поклонившись, указал хлыстом на труп Акинфия один из офицеров.
   — Да... А у Него стало одним святым мучеником больше, – вздохнул «генерал».
    Ворота так и не смогли сломать. Колонна по болоту выбиралась на тракт. Грязная и злая.