Нет

Пихал я лопатой в белизну, в эту прокисшую пелену неба, что опустилась на землю, не имея ни верха, ни низа, и снег под ногами был не снегом, а меловой пылью, перемолотой временем. Я рыл яму не для себя, о нет, я пытался докопаться до того, что было до, до начала веков, до этого бесконечного тошнотворного серпентина железа, в который мы закованы. Лопата звенела, ударяясь о панцирь земли, словно о череп мертвеца, и каждый удар отдавался в моих собственных ребрах. Мое тело — вот этот грузный, потеющий, стонущий под ветром сгусток плоти — казалось мне чужим, огромным идолом, который я волоком тащу за собой на веревке из нервов. Оно было одновременно и темницей, и ключом, и я ненавидел этот остов из мяса и костей, возвышающийся посреди пустыни, где единственный молящийся — это я, и молитва моя — это скрежет лопаты.
Вокруг, словно черные репьи на белой шерсти, сидели они. Сфинксы. Нет, не каменные, а живые, бархатные, с глазами, полными золотистого блеска. Кошки. Они смотрели, как я превращаюсь в скелет, как мой титанический замах потеет и страдает, и в их взгляде читалось не сочувствие, а ядовитая насмешка. Они ждали. Ждали, когда я упаду, когда я стану всего лишь еще одной кучей костей, еще одной горстью кальция, чтобы петь свою безмолвную, бессловесную мелодию. "Поет!" — шептал кто-то внутри меня, не голос, а дрожание черепа. "Пой! Не устами, ограниченными и плотскими, а самой надкостницей, самим мозгом костей!" Я хотел запеть, открыть этот исток блаженства и тоски, вырвать из себя ту мелодию, что создала вселенную, но из горла вырвался только хрип, похожий на смех покойника, которого выкопали ради шутки.
Внезапно белое небо разверзлось. И из глуби небесной, не со свитами ангелов и не с трубами архангелов, а просто так, как прорывается нарыв, вышла Она. Не Дева, не Диана, а существо, состоящее из одной лишь жестокой необъяснимой Любви. Она шла по воздуху, и ее шаги были подобны ударам металла о стекло. В руке она держала не младенца, обещающего Золотой Век, а змея. И этот змей был лунным серпом, и он был фаллосом, и он был горизонтом, за которым нет ничего. Она смотрела на меня, и я понял, что я — тот самый чернозем, удобряемый солдатами и поэтами, я — та гнилостная тина, из которой она хочет вылепить себе идола, но у нее нет рук, есть только взгляд, жгущий плоть и превращающий кровь в дым.
— Копай! — прозвучало не в ушах, а в желудке. — Копай, пока не найдешь ту точку, где Рок переливается в Свободу, где цепь становится ожерельем!
Я ударил лопатой еще раз. И что-то хрустнуло. Не земля. Моя собственная судьба. Из ямы потекло не вино, не мед, а густая черная смола — фимиам отчаяния. И в этой смоле я увидел отражение. Там был не я. Там был другой. Тот, кто вырыл себе ров, чтобы лечь туда и радоваться, тешась червями. Тот, кто понял, что истина — это не луч, пробивающий тьму, а сама тьма, почувствовавшая себя уютно. Я увидел себя в этом глянцевом дерьме и захохотал. Мой хрип подхватил ветер, подхватили сфинксы, и пустыня наполнилась карнавальным гоготом безумца, который только что понял, что Смерть — это не покой, а лишь смена декораций в театре абсурда, где зрителей нет, а актеры давно забыли слова роли.
"Взыскующий истины?" — прошептала Она, наклоняясь ко мне. "Ты просто глупец, который хочет знать. А знать — значит умирать каждую секунду".
Я бросил лопату. Мой камень закатился в яму. Серп луны, державший небо, отвалился, и вместе с ним рухнули звезды, как шляпы с голов пьяных карусельщиков. Я стоял посреди этого рушащегося мира, и мне стало так легко, так пусто, так сладко свободно. Я был нищим духом, я был разрушителем Рока, я был трубкой, через которую мир выдыхал последний свой дым. Я посмотрел на сфинксов, на этих хранителей тайны, и плюнул в их бархатные лапы.
— Эдем! — крикнул я в лицо надвигающейся ночи. — Эдем здесь! Он сейчас! Он в том, что больше нет надежд, что больше нет ожиданий, что лев лежит рядом с ягненком и они оба едят друг друга с аппетитом!
И тогда наступила тишина. Настоящая, первобытная, предельная тишина, в которой слышно, как растут ногти и волосы у мертвецов и как шевелится пыль на дне высохших колодцев. Я был один. Я был бессмертен. Я был проклят. И в этом ужасном пронзительном одиночестве я наконец-то почувствовал себя дома. Мир вращался, как пьяная блоха в стакане, а я стоял неподвижно, точка опоры, безумный камень, о который разбиваются все волны рациональности, и пел свою беззвучную песнь, состоящую из одного лишь бесконечного экстатического "Нет".