Пока я жив. Глава 15. Павел

Я успел заскочить домой, переоделся за пару минут. Скинул школьный костюм, надел простые спортивные штаны с лампасами, старую футболку, кеды. Сверху накинул олимпийку. В зеркало глянул мельком: бровь всё ещё заклеена пластырем, взгляд злой, собранный. Таким я себе нравился больше, чем в школьной одежде. В этой одежде я был собой — тем, кто выходил на ринг, а не сидел за партой.

До гаражей добрался быстро. Они стояли за школой, длинным полукругом, старые, облупленные, с ржавыми воротами и пыльными стёклами. Место было тихое, пустынное. Земля под ногами — сухая, утоптанная, кое-где поросшая жухлой травой. Солнце уже клонилось к закату, тени от гаражей ложились длинные, косые.

Я встал в центре, сбросил олимпийку на землю, сунул руки в карманы, стал ждать. Дыхание ровное, но внутри всё дрожало — не от страха, а от того особого, холодного возбуждения, которое приходит перед боем. Я знал, что сейчас будет драка. Знал, что, возможно, не один на один. И был готов.

Они появились из-за крайнего гаража. Шулепов шёл первым, за ним — Гусятников и Малышев, как два привязанных пса. Шулепов тоже переоделся: обычный трикотажный спортивный костюм, на ногах — поношенные кеды. Вид у него был наглый, но в движениях чувствовалось напряжение. Он знал, что я дерусь не так, как пацаны во дворе. Но отступать при своих не мог.

Они остановились метрах в пяти от меня.

— Ну чё, Чупахин, пришёл? — усмехнулся Шулепов. — А я думал, мамочка запретит.

Я не ответил. Просто смотрел на него, чуть наклонив голову.

Он выдержал паузу, потом, видимо, решил, что нужно что-то сказать, чтобы завести себя.

— А ты, я смотрю, без своего очкастого дружка не можешь обойтись? Или он тебе в этот раз отказал? — он осклабился и снова сделал тот грязный жест, от которого у меня вчера сорвало крышу. — Ты, наверное, с ним не только интегралы считаешь, да? Может, вы после уроков в туалете...

Он не договорил.

Я со словами, сказанными хриплым сорвавшимся от бешенства голосом:"Что ты сказал, чёрт? Иди сюда, сука!" шагнул вперёд.

Он ударил первым — резко, зло, целясь мне в челюсть. Я ушёл в сторону, и кулак просвистел мимо уха. В ту же секунду я ответил — короткий боковой по корпусу, но он закрылся.

Мы сошлись.

Обменялись ударами ног — по ногам, по корпусу. Наши голени столкнулись раз, другой, третий. Я успел подставить ногу под его удар, а в следующий раз мы врезались друг в друга одновременно — лодыжка об лодыжку, и я почувствовал, как Шулепов поморщился, сжал зубы. Больно. Он начал прихрамывать.

И тогда он сделал то, чего я не ожидал.

Выбросил правый прямой — быстро, отчаянно, вложившись всем телом. Я не успел уйти. Удар пришёлся точно по брови, по той самой, что была заклеена пластырем. В глазах вспыхнуло, голова дёрнулась, я поплыл. На секунду всё закружилось, звуки стали ватными. Я пошатнулся, но устоял. Сквозь пелену увидел его лицо — перекошенное, торжествующее.

И внутри что-то лопнуло.

Дальше я уже не думал.

Я резко шагнул к нему и ударил ногой — прямым, жёстким, в грудь. Шулепов отлетел, врезался спиной в ворота гаража. Железо загудело. Я пошёл за ним. Он попытался оттолкнуться, но я уже схватил его за грудки, поднял, прижал к стене.

— На, сука! — вырвалось у меня, и я ударил.

Сначала — в корпус. Коротко, зло, чтобы сбить дыхание. Под рёбра, под дых, по бокам. Он сложился, захрипел, попытался закрыться. Тогда я поймал его левой за ворот, оторвал от стены и всадил правый боковой в скулу. Голова мотнулась, затылок снова стукнулся о металл.

— На! — я ударил прямым. — Ещё хочешь, сука? На! — апперкот.

Я уже не слышал ни Гусятникова, ни Малышева, ни собственного дыхания. Только глухие удары и свой собственный голос, срывающийся в какой-то звериный стон. Я стонал от ярости, от напряжения, от того, что внутри лопнуло, и теперь всё это выходило через кулаки. Шулепов уже не защищался. Он висел, вцепившись в мою руку, но я не давал ему упасть — бил и бил.

Я разбил ему губу. Своротил нос. Рассёк бровь. Кровь летела на рубашку, на ворота, на мои кеды. Я поймал его за грудки, встряхнул, как тряпку, и ударил ещё раз — в челюсть. Он вырубился бы, если бы не висел на моей руке.

Тогда я остановился.

Отпустил. Он сполз по стене гаража, хватая ртом воздух. Я наклонился над ним, всё ещё тяжело дыша.

— Слушай меня, Шулепов, — сказал я тихо, сквозь зубы, взяв перед этим его за грудки и поставив на ноги.

Ударил правым боковым в челюсть. Голова его дёрнулась, из разбитой губы брызнуло.Я продолжал его крепко держать.

— Если ты ещё раз подойдёшь к Крылову...

Левый в скулу. Руку обожгло о зубы.

— ...если хоть слово ему скажешь...

Прямой в нос. Хрящ смялся. Шулепов захрипел, забулькал.

— ...если хоть пальцем тронешь...

Отпихнул от себя, сразу прямой удар ногой в корпус. Шулепов отлетел к воротам, снова врезался спиной. Я шагнул, опять подхватил его, не давая упасть.

— Я найду возможность продолжить разговор.

На слове «разговор» — ещё один мощный боковой в челюсть.

Я разжал пальцы. Он сполз по стене, оставляя на крашеном железе тёмный влажный след. Осел у основания ворот, запрокинув голову.

Лицо — сплошное кровавое месиво. Нос свёрнут. Губа разбита. Бровь рассечена. Глаза заплыли. Кровь из носа и губы текла по подбородку, капала на куртку, на асфальт, на мои кеды.

Он смотрел на меня снизу вверх сквозь щёлки заплывших век. И в этих щёлках я увидел страх. Настоящий. Тот самый, животный, который не спутаешь ни с чем — когда человек понимает, что сейчас всё может закончиться, и от него это никак не зависит.

— Ты понял?

Он не ответил. Только дышал — часто, мелко, со свистом, как загнанная собака.

— Я спросил — ты понял?! — повторил я, чуть повысив голос.

Он кивнул. Один раз. Дёргано, неровно. Кровь брызнула с подбородка.

И тогда справа сорвался Гусятников.

Я заметил его краем глаза. Он кинулся на меня, как пёс, с выпученными глазами. Я развернулся и встретил его мощным боковым в челюсть. Удар вышел с разворота, вложенный, злой. Гусятников отлетел, рухнул на землю, взвыл. Малышев замер на месте, побелел.

Я посмотрел на них сверху вниз.

— Ещё кто? — спросил я, переводя дыхание.

Никто не ответил.

Я развернулся и пошёл прочь. За спиной было тихо. Только хриплое дыхание Шулепова, стоны Гусятникова и возня Малышева, который наконец бросился их поднимать.

Я не оборачивался, хотя внутри всё ещё кипела ярость. Кулаки саднило. Правая рука начинала опухать в запястье.

Я сделал то, за чем пришёл. Поставил точку. И теперь, наконец, можно было идти домой. К матери. К отцу. К привычной жизни, в которой есть место рингу, математике и нормальному пацанскому уважению. Без драк. Без подлости. Без Шулепова.