Бойся быть бескорыстным! Сергей Райский

БОЙСЯ БЫТЬ БЕСКОРЫСТНЫМ!               
Часть 1. Манифест потребности
«Бойся быть бескорыстным» — это размышление о том, как стремление к абсолютной бескорыстности может скрывать гордыню и желание контроля, а не истинную доброту. Подлинное благородство заключается в умении отдавать безвозмездно, принимая при этом собственную уязвимость и не требуя признания.

Мысль может показаться крамольной, но рискну: бескорыстного добра — нет в природе.
Когда мы делаем кому-то добро, не ожидая ни благодарности, ни ответных добрых поступков, у нас есть корысть. И она на поверхности: нам очень нужны поводы, чтобы совершать добрые поступки; нам очень нужны люди, чтобы проявлять великодушие, сострадание, чуткость.
Такова наша природа: мы ЛЮБИМ творить добро. Нам НРАВИТСЯ помогать кому-то. Мы не знаем большего кайфа, чем когда получилось сотворить добро. И нет ничего для нас приятнее, чем когда от этого поёт душа.
Это между нами не принято, а жаль: совершая добрый поступок, говорить спасибо человеку, для кого мы его совершаем — за то, что он позволил сотворить для него добро. Ведь если бы человек не принял, если бы запретил сделать ему что-то доброе, то самая сильная наша потребность: творить добро — была бы не удовлетворена.
Понимая это, начинаешь чувствовать себя обязанным всем тем, кто принял от тебя добро – ведь именно благодаря этим людям множатся плюсы в твоей карме. Именно чувство признательности к тем, кто принял от тебя добро, отучает совершать «бескорыстные» поступки – и всегда помнить: корысть у тебя есть. Имя ей: Душевная Потребность в Совершении Добра.
Почувствуй масштаб корысти – он гигантский!
Попутно обратная сторона медали: принимая помощь — не считать, что попадаешь в зависимость. Принимая помощь, мы творим ещё большее добро. Потому что, принимая от кого-то помощь, мы помогаем душе этого человека. Что-то может быть более важным?

Часть 2. Корысть за мелкий прайс  (Одесса, Привоз, 1910 год)
В Одессе начала XX веказа каждым прилавком сидел свой Спиноза, а каждая сделка с соленой скумбрией была пропитана вековой житейской мудростью. Давай перенесем наших героев под палящее солнце Привоза, поближе к рыбным рядам, где пахнет морем, чесночной колбасой и большими деньгами.
Фима аккуратно поправил соломенное канотье, достал из кармана жилетки шёлковую тряпочку и благоговейно протёр лакированный носок штиблета. На прилавке перед ним лежала свежайшая, серебрящаяся на солнце дунайская селедка.
— Моня, я имею тебе сказать вещь, от которой у тебя встанут волосы даже там, где ты их уже три года как потерял, — вкрадчиво произнёс Фима, выпуская изо рта ароматный дым дорогой контрабандной папиросы «Сальве». — Вчера я совершенно анонимно засунул сто рублей под дверь бедной вдове старого Хаима-кожевника. И шо ты думаешь? Я совершил чистейший акт корысти! Моя душа пела так громко, Моня, что Изя-скрипач с Дерибасовской умер бы от зависти. За жалкую сотню я купил себе целую неделю ощущения, будто я не мелкий маклер, а сам барон Ротшильд! Вдова — моя благодетельница, Моня, она позволила мне сделать себе божественный дофамин!
Моня медленно перевернул на весах жирного карпа, посмотрел на Фиму взглядом человека, который знает цену жизни, и поправил фартук.
— Фима, твоя корысть поэтична и глупа, как романсы, которые поют девицы на Молдаванке за стакан аперитива, — вздохнул Моня. — Ты тратишь наличные рубли на душевный воздух, как матрос в первом портовом кабаке. Моя корысть имеет под собой твёрдую почву и процент в банке! Когда я вчера бесплатно отдал свой старый сарай погорельцу Сёме, я не просто делал красивое лицо для Бога. Я сделал две вещи. Во-первых, Сёма — лучший сапожник отсюда и до самого Херсона. И теперь мои туфли будут иметь бесплатный ремонт до тех пор, пока Сёма не забудет, как держать шило. А во-вторых, весь Привоз теперь кричит, какой Моня святой человек, и городовой... шоб он был нам здоров... сегодня утром постеснялся взять с меня обычный рубль за место! Добро, Фима, — это самые надёжные акции на одесской бирже, если ты умеешь правильно крутить этот гешефт!
В этот момент сквозь толпу, расталкивая торговок с криками «Дорогу миллионеру!», прорвался тот самый погорелец Сёма. Его глаза горели, как два одесских маяка.
— Мистер Моня! Мистер Фима! Нажмите себе на тормоза, я имею вам сказать такой цимес! — закричал сапожник, вытирая пот со лба. — Помните тот гнилой сарай, который вы мне так красиво подарили неделю назад, Моня? Так вот, Сёма имеет вам сказать спасибо! Сегодня утром акционерное общество «Конка» объявило, что им срочно нужен именно этот кусок земли под новые рельсы! Они выкупили у меня ваш сарай за сумасшедшие две тысячи рублей золотом! Я уже зажал эти деньги в кармане! И на радостях я нанял вдову Хаима-кожевника готовить мне фаршированную рыбу. А она рассказала, Фима, шо какой-то идиёт вчера подбросил ей под дверь конверт со сторублёвой купюрой... но фальшивой, из тех, шо печатает Лева с Молдаванки, для забавы! Фима, старая вдова просила передать, шо если ты не принесёшь ей настоящий стольник, она расскажет твоей маме, из какого материала сделаны твои благородные чувства!
Сёма умчался покупать себе лаковые сапоги, оставив рыбный ряд в такой тишине, будто на Привозе внезапно кончилась вся рыба.
Фима медленно повернул голову к Моне. Моня, чей «высокодоходный гешефт» только что подарил сапожнику состояние, молча посмотрел на своего карпа, вздохнул и тихо сказал:
— Фима... Будь другом, одолжи мне папироску «Сальве». Мои акции только что утонули в Чёрном море, а вдова Хаима, кажется, имеет на нас более верный юридический взгляд, чем вся наша философия.

Слово Автора:
Уважаемые читатели! На этом Привоз затих, солнце ушло за горизонт Одесского залива, а Фима с Моней остались докуривать папиросу в глубоком раздумье. Но вопрос, который они подняли между гнилым сараем и фальшивой соткой, остался открытым. Прежде чем я выложу следующую главу, я хочу, чтобы ВЫ для себя определили, какая корысть правит этим миром?
Опрос: Кто из героев Привоза оказался ближе к истине?
• [ ] Вариант Фимы (Духовный дофамин): Бескорыстия нет. Мы творим добро исключительно ради эгоистичного кайфа, кармических плюсов и чтобы почувствовать себя святыми. Принимающий добро — наш спаситель, ведь он утоляет нашу главную душевную потребность.
• [ ] Вариант Мони (Земной прагматизм): Бескорыстия нет. Добро — это самый высокодоходный материальный капитал. Творя добро, мы покупаем лояльность, бесплатные услуги, социальный статус и защиту от «городовых» этого мира.
• [ ] Вариант Сёмы-сапожника (Квантовый твист): Неважно, какая корысть была у дающего! Принимая помощь, мы помогаем душе дающего удовлетворить его потребность. Принятие добра — это еще большее добро, и в плюсе остаются абсолютно все.
ИТАК: •  «Возвращаемся на наш Привоз..»
Солнце окончательно утонуло в Чёрном море, унося с собой дневную суету Привоза, крики торговок и запах свежей макрели. На опустевший рыбный ряд опустились густые приморские сумерки. Моня и Фима сидели на перевернутом деревянном ящике из-под лимонов и молча смотрели, как Сёма-сапожник в новых лаковых сапогах везет вдову Хаима-кожевника на шикарном извозчике прямо в сторону дорогого ресторана «Фанкони».
Фима медленно затянулся, кончик его папиросы на секунду ярко вспыхнул в темноте, осветив усталые, но мудрые глаза.
— Слушай сюда, Моня, — тихо произнес Фима, выпуская струйку дыма к звездам. — Вот мы с тобой сорок лет ломаем язык за эту философию. Ты считаешь свои будущие ремонты туфель, я считаю свои кармические плюсы для Бога… А в итоге Сёма, который вообще не знает слов «дофамин» и «прагматизм», забирает и сарай, и две тысячи золотом, и лучшую повариху Одессы. Так кто из нас двоих, я извиняюсь, тут корыстный интеллектуал, а кто — просто два старых дурака с Привоза?
Моня медленно повернул голову, посмотрел на пустые весы, где еще утром лежал жирный карп, и горько усмехнулся:
— Фима, друг мой… Истина в том, что Сёма совершил самое большое добро — он согласился принять наш подарок. Без его согласия твоя фальшивая сотка осталась бы в твоем кармане, а мой гнилой сарай рухнул бы от старости. Сёма спас наши души от неиспользованного великодушия, а за спасение души, Фима, всегда надо платить по самому высокому тарифу.
   Пошли домой, философ. Моня поднялся, отряхнул фартук и добавил:. Моя Циля уже наверняка приготовила ужин. И не дай Бог её потребность накормить меня останется неудовлетворённой… Такой «корысти высшего порядка» мой мозг сегодня уже не выдержит. Ведь, Фима, если бы ихний английский Шекспир хоть один день поторговал с нами на Привозе, он бы обязательно закончил свою пьесу так:
Нет корысти отчаянней на свете,
Чем у добра, что ищет жертву на планете!
С уважением автор  Сергей Райский