Гешефт по цене души! Сергей Райский

АННОТАЦИЯ:Хаим — король Привоза, успешный купец и признанный благодетель, чья душа поёт от каждого доброго поступка. Он искренне верит в своё абсолютное бескорыстие, пока не сталкивается с нищим переплётчиком Натаном. Старый талмудист безжалостно рушит иллюзии Хаима, заявляя: «Бескорыстного добра нет в природе. Потребность помогать — это самый изощрённый эгоизм, ведь дающий лишь покупает у принимающего душевный кайф». Оскорблённый купец попадает в жестокую финансовую ловушку хищного конкурента и компаньона-предателя. Чтобы спастись, ему придётся пройти через самое страшное испытание для гордеца — научиться принимать чужую помощь без стыда и заключить самый честный гешефт со своей совестью.
ЧАСТЬ 1. ФАСАД ПРАВЕДНОСТИ   Король Привоза ловит кайф Одесское утро августа 1905 года выползало на Привоз не спеша, разморенное душной южной ночью, но сам рынок уже не просто жил — он гремел, торговался и исходил паром. Здесь пахло всем одновременно: солёным прибоем от недалёкого порта, жирными дунайскими сельдями, скошенной травой, кавунами, разрезанными до самого алого сердца, и дегтярным мылом, которым дворники безуспешно пытались смыть вековую пыль с каменных торговых рядов. Над головами сотен людей стоял сплошной, плотный чад из криков, мата, смеха и звона бьющейся посуды. Хаим шёл сквозь эту толпу, как библейский пророк сквозь раздвинувшиеся воды. На нём был безупречный жилет из плотного шёлка цвета спелой сливы, из кармашка которого солидно поблёскивала цепочка золотых часов. Борода его была аккуратно подстрижена у лучшего цирюльника на Ришельевской, а лаковые сапоги всё ещё зеркально отражали безжалостное одесское солнце. Хаим только что провернул гешефт всей своей жизни: продал три баржи херсонской пшеницы греческому негоцианту господину Пападопуло. Продал по такой цене, что у грека отнялся язык, а у самого Хаима внутри всё пело, вибрировало и требовало немедленного выхода. Ему было тесно в собственном теле от восторга. — Хаим-эфенди! — донёсся сбоку хриплый, умоляющий голос. У рыбного лотка стояла вдова Циперович. На лотке перед ней лежал кривой железный утюг и пара засаленных подсвечников. — Хаим-эфенди, за ради Бога… Мясник Лейзер грозится забрать у меня швейную машинку за долги. Чем я буду кормить четверых сирот? Купите подсвечники, они из хорошей латуни... Хаим остановился. Вот оно. Тот самый момент. В груди у него сладко ёкнуло. — Циперович, перестаньте разводить здесь сырость, — громко, так, чтобы соседние ряды гарантированно обернулись, произнёс Хаим. — Сколько хочет этот Лейзер? — Семь рублей и сорок копеек, Хаим-эфенди… С процентами… Хаим картинно запустил руку в карман. Он вытащил массивный кожаный кошель и извлёк на свет божий хрустящую десятирублёвую ассигнацию. — Нате, — Хаим протянул бумажку вдове, демонстративно отодвигая в сторону её подсвечники. — Возьмите эти десять рублей. Отдадите Лейзеру его семь сорок, а на остаток купите детям по бублику. И не надо мне подсвечников. Пусть они напоминают, что Бог не оставит Одессу, пока по её земле ходят честные люди. Вокруг замерли. Торговка зеленью мадам Барац всплеснула руками: — Ой, вы посмотрите на этого Хаима! Это же чистый ангел с Маразлиевской! Хаим шёл дальше, и земля казалась ему мягкой. Его распирало от кайфа. На выходе с Привоза его ждала пролётка. На кожаном сиденье сидела его молодая жена Софочка. — Хаим, ради всего святого, ты пропал на два часа! Где тебя носило? — Софочка, душа моя, я закрыл долг бедной Циперович. Отдал ей десять рублей просто так, спас женщину от позора. Софочка резко захлопнула зонтик. Её карие глаза сузились: — Десять рублей?! Хаим, ты сошёл с ума! Ты швыряешь червонцы чужим бабам, пока твоя собственная жена третью неделю выпрашивает у тебя французские туфли из магазина Лантье! Они стоят ровно двенадцать! Да тебе наплевать на сирот Циперович! Тебе просто до смерти нравится, как весь Привоз кричит «Ой, какой великий Хаим!». Ты покупаешь себе их поклоны! Твоё добро — это просто самый дорогой эгоизм, потому что за него ты платишь моими туфлями! Гляньте на него, святой из мясного ряда! Хаим открыл было рот, как вдруг дорогу пролётке преградил раскидистый фаэтон. С лакированной подножки спрыгнул мужчина в щегольском белом костюме. Это был Исаак — компаньон Хаима по зерновой лавке. — Хаим! Софочка, солнце моё, почтение! — Исаак артистично сорвал шляпу. — Наш гешефт с греком — это были семечки! У меня в кармане сейчас горит такое дело… Исаак доверительно понизил голос и наклонился к Хаима: — Из Житомира прибывает эшелон первоклассной мануфактуры. Таможня «прикормлена». Но нужен наличный капитал прямо сегодня до шести вечера. Мы поднимем триста процент чистой прибыли! Представляешь? Триста! А главное, Хаим… подумай, сколько сирот ты сможешь накормить на эти триста процентов! С такой прибылью ты построишь новую богадельню у Молдаванки, и раввин лично внесёт твое имя в золотую книгу общины! Ну что, подпишем пустые бланки для залога? У меня всё готово в конторе. Слова Исаака упали на благодатную почву. Уязвлённое Софочкой самолюбие Хаима требовало реванша. — Ладно, Исаак, — солидно кивнул Хаим. — Едем в конторе. Подпишем бланки под залог зернового склада. На благое дело деньги должны работать. Исаак победно улыбнулся: — Ты человек с золотым сердцем, Хаим! Небеса тебе это вернут! Хаим сидел гордый, уверенный, что совершает очередной шаг на пути к своему великому благу. Он ещё не знал, что пустые бланки станут его  билетом в ад!
— Ладно, Исаак, — солидно кивнул Хаим. — Едем в конторе. Подпишем бланки под залог зернового склада. На благое дело деньги должны работать. Исаак победно улыбнулся: — Ты человек с золотым сердцем, Хаим! Небеса тебе это вернут! Хаим сидел гордый, уверенный, что совершает очередной шаг на пути к своему великому благу. Он ещё не знал, что пустые бланки станут его  билетом в ад!

ГЛАВА 2. Гешефт на бессмертии

На следующий день над Привозом стоял такой невыносимый, густой зной, что
даже мухи казались сонными и ленивыми. Воздух, пропитанный запахом
перегретого подсолнечного масла, солёной скумбрии и конского пота, застыл
над каменными рядами маревом. Но торговцы не унимались. Рынок гудел.

Хаим шёл по обувному ряду, нарочито не глядя по сторонам. Подписанные вчера
у Исаака бланки лежали в конторе, дело завертелось, и Хаим снова чувствовал
себя хозяином судьбы. Однако слова Софочки про «самый дорогой эгоизм» всё
ещё сидели в голове, как заноза под ногтем. Чтобы заглушить этот зуд, Хаиму
срочно требовалось подтвердить статус праведника. Ему нужна была новая порция
того самого душевного кайфа.

Натан сидел на низком перевернутом ящике из-под португальских лимонов в самом
тупике ряда, под дырявым холщовым навесом. Перед ним на засаленной рогожке
покоился сиротливый натюрморт: три ржавые дверные петли, пара медных подсвечников с позеленевшими ободками и стопка книг в полуразвалившихся
кожаных переплётах. Натан был худ, его седая борода топорщилась, как сухой
морской мох, а поношенный лапсердак помнил, кажется, ещё польское восстание.
Но за стёклами дешёвых круглых очков его глаза смотрели на мир со спокойной
иронией человека, который давно разгадал все земные фокусы.

Хаим подошёл вальяжно, остановился над стариком, заслонив собой скудное солнце,
и картинно вздохнул. Он засунул руку в карман шёлкового жилета, достал новенький,
зеркально блестящий серебряный рубль с профилем государя и с тихим звоном
уронил его прямо на ржавые петли.

— Реб Натан, доброго вам здоровья, — громко, с апломбом произнёс Хаим, чтобы
соседи-зеленщики точно услышали. — Возьмите этот рубль. И не надо мне ваших
петель, оставьте их себе, продадите ещё какому-нибудь счастливчику. А на это
серебро купите Саре хорошую курицу на приличный бульон. Мне не жалко, у меня
сегодня лёгкая рука.

Натан даже не вздрогнул от звона монеты. Он медленно поднял голову, посмотрел
на рубль, затем перевёл взгляд на сияющее, как начищенный самовар, лицо Хаима.
Старик двумя пальцами — брезгливо, словно это была не царская чеканка, а
дохлая муха — подцепил серебро и протянул обратно.

— Молодой человек, — тихо, но удивительно отчётливо сказал Натан, отчего
соседский гул вокруг будто немного просел. — Вы, я вижу, коммерсант средней
руки, а торгуетесь так, будто приехали с глухого хутора под Бердичевом.
Заберите свой рубль. Я не продаю свои несчастья по такой дешёвой цене.
Хаим опешил. Его благородный порыв прервали на взлёте, прямо перед глазами
почтенной публики. На щеках купца выступил румянец.
— Что значит «не продаю», реб Натан? Я же от чистого сердца! Мне от вас
ровным счётом ничего не нужно. Это абсолютно бескорыстный шаг! Моя святая
обязанность — помогать ближнему.

Натан грустно улыбнулся, обнажив потемневшие зубы, и покачал головой:
— Бескорыстный? Ой, не смешите мои тапочки, Хаим. Вы пришли сюда делать бизнес.
Причём бизнес самый эгоистичный и наглый, какой только можно придумать на всём
этом рынке.

— Я?! — возмутился Хаим, хватаясь рукой за шёлковый отворот жилета. — Какой
бизнес? Вы с ума сошли на этой жаре? Я даю вам деньги просто так!

— Вот именно, — Натан постучал сухим ногтем по серебряному диску. — Вы хотите
купить на мой один рубль себе сто рублей душевного покоя. Вы пришли ко мне,
как в лавку за деликатесом. Вам, Хаим, сейчас жизненно необходим я — голодный,
оборванный старик, чтобы вы могли потешить свою главную корысть: погладить своё
эго и сказать себе перед сном: «Боже, какой же я великолепный Хаим, как от
моего великодушия поёт моя праведная душа!». Вы получаете от этого
колоссальный, ни с чем не сравнимый кайф, а мне предлагаете за это жалкую
монету. Так у кого из нас двоих здесь лучший гешефт?

Аргумент нищего старика ударил Хаима под дых круче, чем вчерашние упрёки Софочки.
Это было уже не просто капризное замечание жены, это была безупречная, убийственная
логика. Вокруг них начали притормаживать прохожие.

Хаим судорожно вздохнул и попытался перехватить инициативу, как на зерновой бирже:
— Послушайте, Натан! Допустим, в ваших словах есть доля крамолы. Но ведь вы
всё равно в плюсе! Моя, как вы выразились, «корысть» в итоге кормит вашу семью!
Вам-то какая разница, что творится у меня в душе, если у вас в кармане звенит
монета? Ваша выгода прямая, осязаемая, материальная! Мой гешефт — где-то там,
в небесах, а ваш — здесь, на сковородке!

— А вот и нет, — Натан поправил очки на переносице, и в его глазах блеснул азарт
настоящего талмудиста, поймавшего неопытного ученика на ложном толковании текста.
— Мой гешефт от вашей сделки — это чистый, разорительный убыток. Принимая ваш
рубль из жалости, я попадаю к вам в ментальное рабство. Я становлюсь подставкой
для вашего самолюбия, вещью в вашем сценарии праведности. Вы уходите отсюда
героем и святым, а я остаюсь нищим, который обязан вам улыбаться и молиться за
вас до гроба. Это грабительский курс обмена, Хаим! Вы меня беспардонно обсчитали.

— Но ведь без таких, как я… — Хаим вдруг осёкся, наткнувшись на бездну, которая
открылась в его собственной логике. Слова застряли у него в горле.

— Вот! — Натан победно поднял вверх сухой, испачканный в чернилах палец. — Наконец-то
до вашей головы доходит свет разума. Скажите мне, Хаим, если бы я сейчас жёстко
запретил вам делать мне добро? Если бы я плюнул вам под ноги, развернулся и ушёл?
Что бы случилось с вашей базовой эгоистической потребностью творить благо? Она
бы осталась голодной и неудовлетворённой! Ваша душа бы не пела, она бы выла от
ломки. Получается, это вы от меня зависите, Хаим. Это вы должны умолять меня
принять этот рубль, чтобы спастись от собственного внутреннего застоя! Это вы
должны сказать мне «спасибо» за то, что я позволяю вам лечить вашу зажравшуюся
душу об мою бедность!

Хаим тяжело, шумно задышал. Весь его упорядоченный мир, где он был благодетелем,
защитником сирот и королём Привоза, рушился под напором логики этого нищего
переплетчика книг. Корысть действительно лежала на самой поверхности, огромная,
гигантская корысть — потребность чувствовать себя хорошим.

— И что вы предлагаете? — глухо, растерянно спросил Хаим, чувствуя, как утреннее
величие осыпается с него, словно дешёвая позолота. — Вообще не помогать людям?
Пусть все сдохнут с голоду, зато без корысти? Это, по-вашему, праведность?

— Я предлагаю вам честный, открытый баланс, — Натан дотянулся до рогожки, взял
одну из старых, потрёпанных книг с надорванным корешком и бережно протянул её Хаиму.
— Вы даёте мне рубль. Но не как нищему на пропитание, а как мастеру за работу.
Я отреставрирую эту книгу для вашей домашней библиотеки, подклею страницы, обновлю
переплёт. Вы получите вещь, я — честный заработок. Но главное: когда вы будете
отдавать мне деньги, вы скажете мне спасибо за то, что я согласился закрыть вашу
душевную потребность в добре. А я скажу спасибо вам — за то, что принимая вашу
помощь с открытым сердцем, я спасаю вас от страшного греха гордыни. Мы сделаем
встречный, обоюдный гешефт, где никто никому не раб. Ну так что, по рукам, молодой человек?

Хаим долго смотрел на пожелтевшие страницы старой книги, потом перевёл взгляд на
Натана. Впервые в жизни он протянул серебряный рубль без театрального пафоса, без
оглядки на толпу — тихо, бережно, с искренним, глубоким уважением.

— По рукам, реб Натан. Спасибо вам, что взялись за эту книгу.

— Ну вот, — Натан тепло улыбнулся, аккуратно пряча монету в потайной карман лапсердака.
— А вы боялись быть эгоистом. Разумный эгоизм — это лучшая сделка, которую человек
может заключить с Богом и собственной совестью. Идите с миром, Хаим. И думайте,
с кем и как вы делаете свои гешефты.

Хаим развернулся и пошёл прочь от лотка. Его душа больше не пела соборным хором,
но внутри появилось странное, новое чувство — звенящая, строгая тишина и пугающая
ясность. Он ещё не знал, что эта ясность понадобится ему очень скоро, когда Исаак
запустит руку в его карман по самые локти.

ГЛАВА 3. Бессонница на Маразлиевской

Ночь опустилась на Маразлиевскую улицу тяжёлым, удушливым покрывалом. Пышные
каштаны за окном стояли неподвижно, не пропуская ни единого вздоха прохлады
со стороны моря. В огромной спальне Хаима, обставленной дорогой ореховой мебелью
из самой Вены, пахло воском, дорогими духами Софочки и мятными каплями.

Софочка спала чутко и грациозно, подложив пухлую ладошку под щеку, а Хаим лежал
на спине, уставившись в темноту потолка, и слушал, как напольные часы в гостиной
мерно отсчитывают секунды. Каждое «тик-так» отзывалось в его голове сухим стуком
пальца старого Натана по серебряному рублю.
«Вы пришли ко мне, как в лавку за деликатесом...» — звучал в темноте тихий,
хриплый голос переплетчика.

Хаим перевернулся на правый бок, взбил подушку, но легче не стало. Впервые за
много лет его отлаженный внутренний механизм дал сбой. Раньше всё было просто и
красиво: он зарабатывал деньги, делился ими с неимущими, и это приносило ему
абсолютный, кристально чистый покой. Теперь эта святая простота была отравлена.
Натан безжалостно содрал позолоту с его благочестия, показав, что под ней
скрывается обыкновенная купеческая корысть — жажда душевного кайфа.

Не выдержав, Хаим тихо, чтобы не разбудить жену, поднялся с постели, накинул
халат и вышел на балкон. Одесса спала. Город казался огромным рынком, который
затих лишь на пару часов. Но теперь Хаиму казалось, что на этом рынке торгуют
не только зерном, но и душами, причём по самому скверному курсу.

Утром, едва солнце позолотило купола церквей и крыши синагог, Хаим уже был на
ногах. Лицо его осунулось от бессонницы, а в глазах горело лихорадочное желание
вернуть прежний мир. Он велел кучеру ехать к Бродской синагоге. У её ворот, как
всегда, сидел старый слепой нищий Мойше. Хаим решительно подошёл к нему, достал
из кармана полтинник и опустил в кружку. Металл звякнул.
Хаим замер, прислушиваясь к себе. Он ждал привычной тёплой волны. Но вместо неё
внутри образовалась холодная, липкая пустота. В ту же секунду Хаим поймал себя
на мысли: «Ну вот, я дал ему полтинник, теперь я могу считать себя хорошим».
Его передёрнуло. Натан был прав. Это была сделка. Чистая корысть, лежащая на самой
поверхности.
— Храни тебя Бог, добрый человек, — прошамкал нищий.
Хаим не ответил. Он развернулся и почти побежал к своей пролётке, чувствуя себя
так, словно его поймали на мелкой краже в собственной лавке. Магия была разрушена.
Когда пролётка подъехала к его конторе на углу Троицкой, у самого входа его
встретил старший приказчик Шмуль — старик верный, преданный, прослуживший ещё у
отца Хаима. Шмуль стоял на крыльце, тревожно теребя седую пейсу.
— Хаим-эфенди, слава Богу, вы пришли, — зашептал Шмуль, увлекая хозяина в глубь
прохладного коридора. — Я тут такое узнал... Моя племянница Ривочка работает
горничной в номерах «Лондонская». Так она говорит, что вчера поздно вечером видела
там вашего Исаака. Он сидел в отдельном кабинете с господином Бронштейном. Тем
самым Бронштейном, который видит, как бы прибрать к рукам наш зерновой склад у
заставы!
Хаим почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Он схватил Шмуля за плечо
и завёл в свой кабинет, плотно притворив тяжёлую дубовую дверь.
— Говори толком, Шмуль. Что конкретно слышала Ривочка?
— Ривочка разносила им кофе и колотый лёд. Она говорит, Исаак сидел без пиджака,
пьяный от дорогого шампанского, и веером выкладывал на стол те самые гербовые
бланки, что вы подписали позавчера. Бронштейн смотрел на них через лупу. Исаак
кричал: «Этот святоша Хаим даже не читал, под чем ставит имя! Я наплел ему про
эшелон мануфактуры из Житомира, так он от радости чуть не расцеловал меня!».
Хаим тяжело опустился в кожаное кресло. В ушах зашумело.
— Но бланки были пустые… Это были бланки под залог будущей прибыли…
— Ой, Хаим-эфенди, в том-то и цимус этой катастрофы! — Шмуль всплеснул руками.
— Пустые они были, пока Исаак не принёс их Бронштейну. Ривочка видела, как они
прямо там вписывали туда цифры! Исаак заполнил их как долговые обязательства —
личные векселя на ваше имя, Хаим! На общую сумму в сорок тысяч рублей! Сроком
выплаты на этот четверг. То есть на послезавтра.
Сорок тысяч рублей. Для Одессы 1905 года это были сумасшедшие, астрономические
деньги. Свободной наличности в кассе не набралось бы и трёх тысяч.
— Зачем Бронштейну эти векселя? — Хаим уставился на чернильный прибор на столе,
его пальцы мелко дрожали.
— В этом и есть весь гешефт Бронштейна, — Шмуль наклонился к самому уху хозяина.
— Если послезавтра в три часа дня вы не выложите сорок тысяч на стол в городском
коммерческом банке, Бронштейн объявляет вам протест по векселям. По закону это
мгновенное банкротство. Ваша репутация на Бирже сгорает за одну минуту. А дальше…
дальше Бронштейн забирает за долги ваш главный актив — паровой элеватор и склады
у Пересыпи. Те самые, которые вы строили десять лет. Исаак за эту услугу получает
от Бронштейна долю в деле и билет первого класса до Парижа.
Пазл сложился с сухим, безжалостным щелчком. Хаим сидел неподвижно. Вчера он
чувствовал себя полубогом, раздавая рубли нищим. Он так хотел казаться великим
праведником, что сам, своими руками, подписал смертный приговор собственному дому.
Тщеславие ослепило его, сделав лёгкой добычей.
— Хаим-эфенди, что делать будем? — Шмуль едва не плакал. — Может, к полицмейстеру?
— Полиция в кармане у Бронштейна, Шмуль, — глухо ответил Хаим, поднимаясь с кресла.
— К тому же, на векселях стоит моя настоящая, подлинная подпись. Суд не будет слушать
сказки горничной.
Хаим накинул шляпу. Натянутый шёлковый жилет теперь казался ему удавкой.
— Вы куда, хозяин? — испуганно спросил Шмуль.
— На Привоз, — коротко бросил Хаим. — Мне нужно поговорить с одним эгоистом.
Похоже, он единственный в этом городе, кто понимает, как на самом деле устроен
этот безумный мир.


ГЛАВА 4. Талмуд против Биржи

Августовский полдень раскалил Привоз добела. Шум рынка теперь казался
Хаиму не весёлым одесским карнавалом, а предсмертным криком раненого зверя.
Он шёл по рядам, не замечая поклонов, не слыша приветствий. Лаковые сапоги
утопали в пыли, шёлковый жилет душил, а в кармане жгла пальцы та самая потрёпанная
книга, которую он вчера «купил» у Натана. Вчера он взял её как сувенир своего
духовного поражения. Сегодня она была его единственным пропуском к человеку,
который видел мир без прикрас.

Натан сидел на том же месте. Лоток со ржавыми петлями выглядел неизменно, но сам
старик, казалось, ждал Хаима. Он медленно протирал платком стёкла своих круглых
очков, щурясь на солнце.

— О, молодой человек, — не дожидаясь, пока Хаим подойдёт, тихо произнёс Натан. —
Вы вернулись так скоро? И лицо у вас такое, будто вы потеряли не один рубль,
а как минимум ключи от рая. На вас нет лица, Хаим. Что случилось?

Хаим молча опустился прямо на соседний пустой ящик из-под рыбы, наплевав на дорогой
шёлк своих брюк. Он вытащил книгу и положил её на рогожку перед стариком.

— Вы были правы, реб Натан, — глухо сказал Хаим, глядя в землю. — Моя корысть меня
погубила. Я так хотел построить богадельню на Молдаванке, так хотел, чтобы моё
имя вписали в золотую книгу общины, что подписал пустые бланки Исаак. Послезавтра
Бронштейн предъявит векселя на сорок тысяч рублей. У меня нет таких наличных. Моё
имя будет опозорено на Бирже. В четверг я банкрот.
Натан медленно надел очки, внимательно посмотрел на Хаима, а затем тихо, без тени
иронии, вздохнул:
— Сорок тысяч… Для Одессы это хорошие деньги. Для Бронштейна — это отличный
элеватор у Пересыпи. А для вас, Хаим, это плата за урок. Дорогой урок, надо
признать. Вы платите сорок тысяч за то, чтобы понять: дьявол приходит не с рогами,
он приходит в маске вашего собственного тщеславия. Он нашептал вам: «Ты святой,
Хаим, тебе всё можно, Небеса тебя прикроют». И вы закрыли глаза.

— Реб Натан, я пришёл к вам не за проповедью! — Хаим вскинул голову, в его глазах
блеснула отчаянная купеческая злость. — Вы так красиво рассуждали вчера про гешефт
с Богом и разумный эгоизм! Ну так скажите мне, как талмудист коммерсанту: где
здесь разум? Я хотел сделать добро, а меня умножили на ноль! Бронштейн и Исаак
сидят в «Лондонской», пьют шампанское и смеются над моей праведностью. В чём
моя ошибка перед Торой?

Натан взял в руки книгу, бережно перевернул её и постучал сухим пальцем по корешку:
— Ваша ошибка в том, Хаим, что вы путаете Биржу и Талмуд. На Бирже вы думаете,
что покупаете товар, а в благотворительности вы думали, что покупаете Бога. Вы
решили, что если вы дали вдове Циперович десять рублей, то Небеса обязаны
застраховать ваши склады от Бронштейна. Но Бог — не страховой агент на
Дерибасовской, Хаим!

Старик наклонился ближе, его глаза за стёклами очков стали строгими и острыми:
— Истинный талмудический гешефт, о котором я говорил вчера, требует абсолютной
честности. Когда вы давали деньги, вы не думали о Циперович. Вы думали о том, как
красиво Хаим выглядит в глазах Шлеймы и мадам Барац. Вы кормили своего внутреннего
волка. А Исаак — он плохой компаньон, но гениальный психолог. Он увидел, что ваш
волк сожрал вас вместе с потрохами и залоговыми бланками.

Хаим закрыл лицо руками. Слова старика били наотмашь.
— Значит… спасения нет? Я потеряю всё?

— Мир никогда не бывает абсолютно пуст, молодой человек, — Натан вдруг смягчил тон
и откинулся назад. — Бронштейн думает, что он поймал вас за бороду. Но у каждого
эгоизма есть своя слабая сторона. Бронштейн — эгоист глупый, хищный. Он жрёт всё,
что блестит. Исаак — эгоист трусливый, он бежит при первом шуме. Вы же, Хаим,
теперь эгоист битый. А за одного битого эгоиста в Одессе дают двух небитых.
Оставьте мне эту книгу до завтра, Хаим. Я обещал её починить — я её починю.
А вы идите домой. Умойте лицо, снимите этот шёлковый жилет, который мешает вам
думать, и посмотрите на Софочку. Завтра утром придите ко мне. Посмотрим, какой
ответный гешефт мы можем предложить господину Бронштейну.

ГЛАВА 5. Тени на Молдаванке

Одесский вечер окрасил стены кирпичных домов Молдаванки в густой, тревожный цвет
запекшейся крови. Здесь, вдали от парадных платанов Дерибасовской, город жил по
своим, куда более суровым законам. В узких дворах-колодцах пахло дешёвой жареной
ставридой, чесночной колбасой и сыростью подвалов.

Хаим шёл по булыжникам Костецкой улицы, опустив голову и поглубже надвинув на
глаза обычную картузную кепку. Свой знаменитый шёлковый жилет и лаковые сапоги
он оставил дома. На нём был простой суконный пиджак. Его мир сузился до сорока
восьми часов. Времени оставалось до послезавтрашнего полудня.

Шаги привели его к глухому каменному забору, за которым прятался постоялый двор
«Медведь» — место, где честные люди не селились. Именно здесь, по наводке Шмуля,
сегодня скрывался Исаак, стараясь не показываться в приличных кварталах до
пятничного парохода.

Хаим скользнул в тёмную арку, поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй
ярус галереи и резко, без стука, вошёл в нужную комнату.

Исаак сидел у колченогого стола в одном исподнем. Перед ним стояла початая бутылка
коньяка Шустова и наполовину уложенный дорогой кожаный чемодан. Увидев Хаима,
Исаак вздрогнул, его лицо на мгновение стало серым, а рука инстинктивно дернулась
к карману пиджака, висевшего на спинке стула.

— Хаим… Брат мой… — Исаак попытался вернуть лицу свою фирменную улыбку. — Ты как
здесь? Срочные дела по нашей мануфактуре, нужно срочно выезжать в Житомир…

— В Житомир через Париж, Исаак? — тихо, без крика спросил Хаим. Он закрыл за
собой дверь и прислонился к ней спиной. — И билет на пятничный пароход у тебя
тоже до Житомира?

Исаак понял, что игра проиграна. Его улыбка мгновенно сползла.
— Ну, допустим, — нагло процедил он. — Раз ты всё знаешь, Хаим, то зачем пришёл?
Денег у меня нет. Твои бланки уже у Бронштейна. В четверг в три часа дня банк выставит тебе счёт на сорок тысяч. Ты — банкрот, Хаим. Твой элеватор отойдёт
Бронштейну, всё по закону. Подпись на векселях твоя? Твоя. Так что уходи.

Хаим посмотрел на него. Ещё два дня назад он бы исходил яростью, кричал о
предательстве. Но сейчас внутри него работала холодная логика Натана.
— Я пришёл сказать тебе «спасибо», Исаак, — спокойно произнёс Хаим.

Исаак поперхнулся коньяком:
— Что-что? Ты сошёл с ума от горя, Хаим?

— Нет. Я впервые стал трезвым. Ты думал, что поймал меня на мою глупость, но на
самом деле ты освободил меня от неё. Я так упивался своей ролью святого
благодетеля, что перестал замечать крыс под собственным столом. Ты закрыл мою
душевную потребность в уроке, Исаак. Сорок тысяч — справедливая цена за зрение.

Исаак испуганно вжался в стул. Спокойствие Хаима пугало его куда сильнее, чем
если бы тот пришёл с пистолетом.
— Ты… ты блефуешь, Хаим! Бронштейн уничтожит тебя! — выкрикнул компаньон.

— Бронштейн думает, что покупает мой элеватор, — Хаим едва заметно улыбнулся. —
Но Бронштейн — такой же глупый хищник, как и ты. Передай ему, когда вы пойдёте в
банк: Хаим согласен на этот гешефт. Но пусть Бронштейн помнит, что в Одессе за
каждым большим добром и за каждым большим злом всегда стоит третья сторона,
которую никто не берёт в расчёт.

ГЛАВА 6. Чёрный четверг на Одесской Бирже

Четверг ворвался в Одессу ураганным, иссушающим ветром со степи. Пыль закручивала
безжалостные воронки на углах Пушкинской и Ланжероновской, царапала стёкла здания
Новой Биржи. На часах было одиннадцать утра. До роковой отметки в банке оставалось
ровно четыре часа.

Внутри биржевого зала стоял привычный, нервный гул. Но стоило Хаиму переступить
порог, как гул вокруг него начал затихать. Слух о сорокатысячном долге и неминуемом
крахе Короля Привоза уже успел облететь всю коммерческую Одессу. Его репутация
таяла, как лёд. Хаим шёл с прямой спиной, держа руки в карманах простого пиджака.

— О, посмотрите, кто почтил нас своим присутствием! — раздался громкий бас.
Из толпы маклеров вальяжно выдвинулся сам господин Бронштейн. Рядом с ним, словно
тень, тёрся бледный, замученный Исаак.
— Хаим, дорогой, — Бронштейн улыбнулся так, что его золотые зубы блеснули. — Я
слышал, у тебя сегодня намечаются крупные выплаты в Городском банке? Если вдруг
наличности не хватает, ты только скажи. Мы поможем под хороший, честный залог
твоего парового элеватора, разумеется.

Все ждали, что Хаим начнёт умолять или кричать о мошенничестве. Хаим остановился
в двух шагах от своего палача и спокойно улыбнулся.
— Спасибо за заботу, господин Бронштейн. Ваше «милосердие» поистине не знает
границ. Вы так трогательно заботитесь о моём элеваторе.

Бронштейн презрительно прищурился:
— Ты мне зубы не заговаривай, Хаим. В три часа дня твои векселя будут предъявлены
к оплате. Если золота не будет на столе — нотариус объявляет протест.

— Я всё прекрасно понял, — кивнул Хаим. — В три часа дня мы встретимся в банке.
И мы посмотрим, реб Бронштейн, чей гешефт в этот четверг окажется более выгодным
для души, а чей — более разорительным для кармана.

Хаим развернулся и твёрдым шагом направился к выходу. За его спиной возобновился
перепуганный шёпот. Исаак испуганно зашептал Бронштейну на ухо:
— Я же говорил вам, господин Бронштейн! Он что-то знает! У него точно есть туз
в рукаве!

Хаим вышел на крыльцо Биржи. Ветер швырнул ему в лицо горсть горячей пыли, но он
даже не зажмурился. Сердце его билось ровно. По Преображенской улице он направился
к Привозу. На углу Успенской его потянула за рукав вдова Циперович:
— Хаим-эфенди… На Привозе только и разговоров, что Бронштейн забирает всё до
последней копейки! Нате, возьмите. Здесь ровно восемь рублей и сорок копеек…
Я знаю, для сорока тысяч это капля, но пусть они у вас будут.
Хаим посмотрел на мелкое серебро — честные деньги, заработанные мозолями вдовы.
Он бережно сжал её пальцы, возвращая свёрток:
— Нет, Циперович. Спрячьте эти деньги и купите детям конфет. Это я должен сказать
вам «спасибо». Большое спасибо. За то, что вы пришли. За то, что не посчитали
себя в рабстве у моих десяти рублей. Приняв тогда мою помощь, вы спасли меня от
одиночества. С Хаимом всё будет в порядке.
До Привоза оставалось два квартала. На часах было без двадцати двенадцать.
Натан ждал.

ГЛАВА 7. Цена «токсичного блага»
На часах в лавке часовщика напротив Привоза было ровно полпервого, когда Хаим ступил под прохладную тень навеса реб Натана. На рогожке старика больше не было ржавых петель — всё пространство занимала большая, обёрнутая в суровое полотно старинная книга. Её кожаный переплёт сиял глубоким благородным блеском свежего воска, а по краям красовались новые аккуратные латунные уголки. — Вы вовремя, Хаим, — Натан поднял глаза. — Забирайте вашу книгу. Я переплёг её на совесть. Хаим протянул руку, собираясь достать золотой пятирублёвик, но Натан остановил его руку своей сухой, жёсткой ладонью. — Не торопитесь с оплатой, молодой человек. Сначала посмотрите на мою работу изнутри. Откройте на середине. Хаим удивлённо открыл тяжёлый том примерно на трёхсотой странице. Между страниц лежал лист казённой гербовой бумаги, сложенный вдвое, покрытый выцветшими чернилами и скреплённый массивной сургучной печатью Житомирской судебной палаты от 1885 года. Хаим пробежал глазами по тексту, и его дыхание перехватило. Это было официальное судебное постановление о признании фиктивного банкротства и подлоге векселей, совершённых Бронштейном и Исааком двадцать лет назад в Житомире. Хаим поднял ошарашенный взгляд на Натана: — Реб Натан… Это же полная ликвидация Бронштейна! Если я покажу это в три часа дня управляющему банком, его арестуют прямо в операционном зале! Какую цену вы хотите от меня за эту бумагу? Натан резко наклонился вперёд: — Хаим, сынок! Какая цена?! Опять вы включаете своего глупого бухгалтера! Я беру с тебя самый дорогой процент на этом рынке. Я отдаю тебе эту бумагу абсолютно даром, чтобы удовлетворить свою гигантскую душевную потребность побыть эгоистом! Твой отпор этим крысам — это твоё великое встречное добро для моей старой, иссохшей души! Ты лечишь меня от двадцатилетней обиды, Хаим! Мы снова в расчете. Ну так что, берёшь бумагу? Хаим бережно закрыл книгу и прижал её к груди. — Я беру её, реб Натан. Спасибо вам.

ГЛАВА 8. Холодные ступени      
В два часа дня пыльная буря над Одессой утихла, оставив после себя тяжёлое небо. Здание Городского коммерческого банка на углу Ланжероновской возвышалось мрачной гранитной глыбой. Хаим сидел на самой нижней ступени, поставив книгу Натана себе на колени. До роковой отметки оставалось ровно сорок минут. На верхних ступенях послышался весёлый хохот. Бронштейн поднимался к дверям банка с размахом триумфатора. Чуть позади семенил Исаак, затравленно оглядываясь и то и дело прижимая к груди кожаный портфель, где лежали векселя. Заметив Хаима, Бронштейн картинно остановился: — Король Привоза сидит на холодных ступенях, как обыкновенный нищий! Если ты ждешь, что я из жалости скину тебе пару сотен рублей от твоего долга, то в бизнесе жалости нет, Хаим! Здесь есть только чистый расчёт! Хаим медленно поднялся, прижимая книгу к груди. Он посмотрел на Бронштейна лицом к лицу. — Вы абсолютно правы, господин Бронштейн. В бизнесе действительно нет жалости. Жалость — это ложное чувство. Вы хотели забрать мой элеватор, чтобы потешить свою хищную корысть. Но перед тем, как двери откроются, я хочу сказать вам обоим «спасибо». Своим обманом вы вылечили меня от слепоты. Вы провели меня через эти холодные ступени, чтобы я наконец перестал строить из себя фальшивого святого. Хаим решительно толкнул тяжёлую дубовую дверь и первым шагнул в прохладную тишину операционного зала банка. Великий одесский гешефт начинался.

ГЛАВА 9. Банковский бой

Часы на стене со щелчком отсчитали без пяти три. Бронштейн с грохотом опустил свой кожаный портфель на сукно стола перед управляющим банком, господином Рабиновичем. — Господин управляющий, время вышло! Вот векселя Хаима на сорок тысяч рублей. Я требую предъявить их к оплате наличным золотом! В случае отсутствия средств — немедленно зафиксировать протест и выписать ордер на арест элеватора! Господин Рабинович перевёл тяжелый взгляд на Хаима. — Господин Хаим, вы готовы предоставить банку наличные средства? — Наличного золота в таком объёме у меня сегодня в кассе нет, господин Рабинович. Бронштейн победно вскинул руку, но Хаим спокойно продолжил: — Однако, господин управляющий, перед тем как вы поставите штамп, я прошу вас взглянуть на один документ. Согласно уставу, любые вексельные обязательства могут быть признаны ничтожными, если открываются обстоятельства умышленного подлога. Хаим не спеша достал из книги Натана лист гербовой бумаги с сургучной печатью и положил его прямо поверх векселей. Господин Рабинович взял лист, развернул его, и лицо управляющего мгновенно побледнело. — Господин Бронштейн… Это официальное постановление Житомирской судебной палаты. Здесь написано, что вы под вашей прежней фамилией Шварцман были признаны виновным в подлоге векселей и лишены права купечества пожизненно. Господин Бронштейн, ваши векселя аннулируются. Пристав, займитесь господами. Исаак с тихим писком осел прямо на пол, а Бронштейна повели под руки к выходу. Хаим взял со стола свою книгу и тихо ответил Бронштейну вслед: — Я не заплатил за неё ни копейки, реб Бронштейн. Это был абсолютно бескорыстный дар от человека, чью душу вы растоптали двадцать лет назад. И принимая этот дар, я совершил для него самый большой гешефт. Моя корысть сегодня полностью удовлетворена.

ГЛАВА 10. Новый устав Привоза

Спустя три недели Хаим сидел за простым сосновым столом в скромном полотняном сюртуке. К столу нерешительно подошёл молодой парень, Янкель, сын вдовы Циперович. — Хаим-эфенди, мама сказала, что вы искали весовщика на склад. Но на других складах меня не берут, говорят, молод ещё. Хаим поднял глаза: — Послушай меня, Янкель. Мне на залог плевать, мне нужны твои руки. Платить я тебе буду по тридцать копеек в день. Никакой милости здесь нет. Я делаю это исключительно ради собственной выгоды — мой элеватор задыхается без толкового весовщика. Это ты делаешь мне одолжение, Янкель, что соглашаешься работать на моём складе. По рукам? Янкель выпрямил спину, в его глазах вспыхнула гордость. Он крепко пожал руку купца. Когда парень вышел, старший приказчик Шмуль уважительно покачал головой: — Хаим-эфенди, вы не даёте милостыню, вы требуете работу! Люди сначала обижались, а теперь работают так, будто этот элеватор принадлежит им самим. Ни одной краденой горсти зерна за три недели! Хаим вышел на рынок и у огромной дубовой колоды встретил хмурого мясника Лейзера. — Лейзер, у тебя есть мясо, которое к вечеру в такую жару начнёт пахнуть. А у меня есть сорок грузчиков, которым нужен горячий суп, чтобы они приносили мне прибыль. Давай сделаем гешефт. Каждый день ты отдаёшь моему повару остатки мясной обрези за половину рыночной стоимости. Тебе выгода — мясо не сгниёт. Мне выгода — мои люди будут сыты и сделают мне двойную норму. Ну что, по рукам? Мясник Лейзер удивлённо посмотрел на купца, а затем с размаху опустил ладонь на его руку: — По рукам, Хаим! Ты честный эгоист, Хаим. С таким человеком приятно иметь дело! Хаим пошёл дальше. Ложная святость разделяла людей, а разумный баланс выгод объединял их крепче любого цемента.

ГЛАВА 11. Финал. Два эгоиста

Привоз затихал. В самом тупике обувного ряда, под старой акацией, было тихо. На месте прежнего навеса реб Натана теперь стоял аккуратный павильон с прочной вывеской: «Реставрация и переплёт старинных книг. Мастер Натан». Старик сидел на пороге на удобном венском стуле. Рядом на столике мерно пыхтел пузатый медный самовар, а из двух стаканов струился ароматный пар чая с лимоном и мятой. Хаим подошёл неслышно и присел на соседний стул, бережно взяв горячий стакан. — Весь Привоз говорит, что ты перестал быть святым, Хаим, — тихо сказал Натан, глядя на огонь под самоваром. — Они говорят, что ты стал расчётливым эгоистом, с которым каждый нищий может заработать на приличный кусок хлеба. Хаим усмехнулся: — Это правда, реб Натан. Я больше не раздаю рубли из жалости. Теперь, когда мне нужно сделать доброе дело, я ищу в этом личную выгоду. И люди смотрят мне в глаза прямо, без заискивания. Мы делаем обоюдный гешефт. — Ну вот, — Натан победно поднял свой стакан. — А ты боялся быть бескорыстным. Потребность творить добро — она ведь действительно гигантская. Но только тогда, когда ты признаёшь её честно, она перестаёт быть ядом. Когда ты забрал мою житомирскую бумагу, ты позволил моей душе исцелиться от двадцатилетней обиды. Принимая мою помощь с открытым сердцем, ты спас меня от старости в злобе. И кто теперь кому обязан, Хаим? — Никто, реб Натан. Мы абсолютно в расчёте. Мы заключили идеальную сделку. — Самый лучший гешефт, молодой человек, — подмигнул Натан. — Разумный эгоизм — это единственное, на чём держится этот безумный мир. Над Одессой окончательно зажглись первые звёзды. Далеко в порту прокричал уходящий пароход, а у лавки на Привозе два зрячих эгоиста тихо пили чай, точно зная, что пока они честны с самими собой, их души будут петь самым чистым и искренним хором.

Нет на земле корысти беспримерней                Чем у добра, что ищет жертву вновь.                Святой порыв бывает зла коварней,                Когда тщеславьем отравляет кровь!!!



 Август, 2026 г.