Глава 3. Нити

– А ты что скажешь, Ариадна? – спросила Капитолина Петровна.
– Боюсь, придется распускать целый рад, видите: вот тут лишняя петля, – старуха с вязанием подняла работу над столом, а остальные склонились над ней.

Без костяного перестукивания спиц вдруг стало как-то слишком тихо и неуютно.
– Целый ряд насмарку, – опять пожаловалась Ариадна.
– Внимательнее надо смотреть, – заметила Клара и поправила очки.
– Лишь бы не заплутать, как в тот раз, – прокряхтела старуха с клюкой и покрепче перехватила древко.
– Выбора нет, – вздохнула Ариадна и решительно выдернула одну спиц из рабочего ряда.
– Ну, держитесь, девочки, – предупредила Капитолина Петровна и подняла свой ридикюль над полом.

Я почувствовала что-то вроде качки или морской болезни. С каждой распущенной петлей кофейня начинала качаться в моих глазах. Шершавый шорох нити вызывал мучительный зуд где-то внутри головы, прямо за глазными яблоками. В горле что-то мешало, как будто я пыталась проглотить эту сермяжную нить, а она щекотала меня своими колючими ворсинками. Ощущение жара сменилось неприятной влажностью по всему телу. Я пыталась обтереть лицо салфетками, но тонкая бумага только распадалась в руках.

Когда с последней петлей качка утихла, я поднялась и пошла в сторону двери с размытой надписью «WC». Хотелось опустить раскаленную голову под ледяную струю и наконец смыть с себя пот. Однообразно-белая плитка подействовала почти умиротворяющее. Над раковиной наклонялся изогнутый кран с двумя вентилями – точно такой же был когда-то в квартире у бабушки, а рядом вместо привычного для таких мест дозатора с жидким мылом лежал темно-коричневый, почти черный, брусок дегтярного мыла. Густой и смолистый запах дегтя не мог быть в уборной кофейни. Это был запах детства и бани, бабушкиных рук и головокружительного жара, когда угоришь в натопленной тесноте.

Барашки вентилей поддались не сразу. Кран прочихался ржавчиной, но все-таки пустил прозрачную струю воды. Сероватая мыльная пена стекала в слив, оставляя несмываемый тяжелый запах мыла. Когда я выключила воду и осмотрелась, рядом с зеркалом оказалось льняное полотенце с синими полосами по краям – тоже что-то из прошлого, из детства. Оставалось с наслаждением вытереть лицо и руки.

А потом я посмотрела в круглое зеркало над раковиной – и не узнала себя. Тогда я так и не поняла, что именно изменилось, да и сейчас едва ли смогу это описать, только сами знакомые черты, которые я привыкла видеть в своем отражении, вдруг обрели какое-то новое качество, как будто передо мной был кто-то, кого я уже видела раньше, а теперь не могла вспомнить, где и при каких обстоятельствах.

Когда я вышла из уборной, старухи как-то разом обернулись и впервые посмотрели на меня. Я хотела вернуться к себе за стойку, но меня окликнула та, что куталась в шаль:
– Садись к нам, деточка, у тебя там даже свечки нет, а у нас гляди, как весело, и чай с вареньем.

За столом каким-то образом образовалось пустое место. Точно загипнотизированная, я опустилась на свободный стул и обо что-то ударилась под столешницей. Пришлось наклониться, и тут я увидела, что под моими ногами была подвижная чугунная платформа, какие бывают у швейных машин с ножным приводом. Я поставила на нее ноги и приятно закачалась, ощущая где-то сбоку, как крутится приводное колесо.

В эту минуту Клара сняла очки и стала дышать на них. Окно кофейни запотело. Тогда она взяла свой безразмерный носовой платок и начала тщательно натирать стекла. Стучала спицами Ариадна, что-то тихонько потрескивало из слухового аппарата Тихоновны, ридикюль надежно стоял в ногах Капитолины Петровны.