Глава 6. Шов

Шить мне понравилось. Иголка приятно давила на подушечки пальцев, от небольшого сопротивления ткани пробегали мурашки, а когда нитка натягивалась, оставляя тонкие полосы на моем мизинце, я едва сдерживалась, чтобы не застонать от наслаждения. Проворный шов ложился симпатичным, хоть и не совсем ровным заборчиком, но даже в этом было чистое творчество. Когда остался последний стежок, я почти что с сожалением пропустила закрепила нитку.

Ариадна Григорьевна придирчиво рассмотрела работу:
– Да, над техникой еще работать и работать, но у тебя определенно есть способности. Сейчас это самое главное.
– Ну что, пора? – спросила Нина Ильинична.
– Времени мало – будем начинать, – согласилась Ариадна Григорьевна и вытянула из вязания неожиданно тонкую темную нить.

Нить показалась мне живой. Она извивалась в моих руках, и мне даже пришлось накрутить ее на палец, чтобы случайно не выпустить. Пока я приноравливалась к нити, Капитолина Петровна водрузила на стол свой ридикюль и открыла. Нырнув с головой куда-то в недра сумки, она скрылась там чуть ли не по пояс, а потом с удивительной для своей комплекции проворностью вынырнула с почерневшей, как будто в копоти, полукруглой хирургической иглой.

Нить никак не находила ушко.
– Надо ушко надевать на нитку, а не наоборот, – сказала Степанида Тихоновна и потерла межу большим и указательным пальцами собственное ухо.

Клара Исааковна вынула из очков одну линзу и подставила передо мной, как увеличительное стекло. И хотя по всем законам оптики под стеклом очков все должно было расплыться, под этой линзой стал неожиданно четко виден зазор в теле иглы. Нитка легко прошла в образовавшееся оконце, и один ее конец сам собой закрутился в плотный и аккуратный узелок. Мне хотелось покатать его между пальцами, но поймать его оказалось не так-то просто. Шитье в одну нитку всегда представлялось мне не вполне прочным, но здесь, похоже, выбора не было.
– Двойная нить служит противоречию, – пояснила Капитолина Петровна. – Как ни странно, именно такие швы легко рвутся, когда речь идет о прорехах пространства. А когда нить одна – другое дело.

Нина Ильинична сняла шаль и накинула мне на плечи, заметив:
– Из окон мироздания всегда такие сквозняки!
– Спасибо, – только и нашлась я.
– Все готовы? – спросила Глафира Пантелеевна.

Старухи заняли свои места и взялись за чайные пары, которые теперь, на одном столе с ридикюлем, казались неподъемными.
– Пора, – провозгласила Капитолина Петровна и защелкнула ридикюль.
– Ну, девочки, держитесь, – сказала Глафира Пантелеевна и застучала клюкой в каноничном ритме, в котором слышались отзвуки то ли стихов Гомера, то ли героического эпоса: один долгий удар и два коротких. Бом-тук-тук. С каждым «бом» стены кафе раздвигались по горизонтали, растягивая фасадную сторону и окно – с каждым «тук-тук» справа и слева с тяжелыми ударами опускались каменные колонны. Когда стекло наконец лопнуло и осыпалось перед образовавшейся колоннадой, напоминавшей портик греческого храма, наш стол оказался прямо перед панорамой разорванной ткани реальности. Трещина по небу и земле продолжала расходиться, и уже добралась до подножия портика. Потухшие на ветру свечи были не нужны – яркий дневной свет оседал на ступенях, просачивался мимо колонн и ложился на стол.

Глафира Пантелеевна продолжала стучать клюкой, заглушая треск расходящейся ткани мира. Старухи держались за свои чашки, а мне ничего не оставалось, как подняться из-за стола, сесть на ступени перед устьем разрыва и проткнуть ткань реальности.

Игла шла тяжело, и мне приходилось изо всех сил налегать на нее пальцами и наперстком. Это не было похоже на приятное рукоделие с краями салфетки. Ассоциации подкидывали, скорее, образы какой-то монументальной стройки или лесоповала. Старухи не переставая давали советы, как шить:
– Сильно не тяни – оборвешь!
– Шей аккуратнее, чтобы шов красивый получался!
– В такт клюке работай! Не сбивай гекзаметр!
– Плечи расслабь! И шаль не сбрасывай!
– Зажми нить плотнее, чтоб не фонила!
– Главное иголку не выпускай!

Края земли поддавались плохо, и куски почвы все время осыпались. Стежок-стежок-стежок. Надо было чем-то закрепить край сначала, как-то подвернуть его, но старухи не позволили: шей так, без халтуры. Стежок-стежок-стежок.

Ближе к горизонту, когда я кое-как вытянула нитку и принялась за небо, стало еще труднее. Края неба, в отличие от земли, были маслянисто-влажными и выскальзывали из пальцев. А еще небесная ткань оказалась такой тяжелой, что у меня почти сразу заныли запястья от напряжения. Стежок-стежок-стежок. У земли был край – небо было бескрайним, казалось, что это никогда не закончится, и чем дольше я буду шить, тем глубже будет уходить прореха реальности.

Когда небо треснуло еще на несколько локтей, Ариадна Григорьевна пришла мне на помощь. Она встала надо мной и закрепила два края спицей. Я сделала еще несколько стежков и наконец смогла закрепить нитку.
– Перекуси нитку, – сказала старуха, вынимая спицу из неба.

Даже натянутый, кончик нитки извивался, напоминая червяка. Мне пришлось побороть отвращение, чтобы ухватить зубами хвостик и перекусить его у самого неба. Кончики нити пощекотал мне верхнюю губу и выскользнул из игольного ушка.
– Вот и все, – резюмировала Глафира Пантелеевна с последним ударом клюки, словно поставила точку.

На небе шов прош;л как раз по линиям электропередачи, как будто ничего и не разрывалось. Только я успела затянуть пару узлов, как пространство стало сжиматься до тех пор, пока величественный портик не съежился до масштабов кофейни в цоколе здания. Оконное стекло на месте, и только по краю была видна желтая полоска монтажной пены. А я снова оказалась за столом, чувствуя, как под ногами мягко закачалась чугунная платформа и закрутилось приводное колесо.

Когда Капитолина Петровна убрала иголку в свой ридикюль и вернула его на пол, зажегся электрический свет.
– Ну вот и починили, – сказала Нина Ильинична и забрала у меня шаль.