Глава вторая. Вера. 1926 год

Колодец стоял на отшибе, там, где заканчивался их огород и начинался чужой, и ходить туда за водой Вера любила больше, чем к ближнему, деревенскому — хоть тот и был ближе на добрых полверсты. У ближнего вечно толклись бабы, судачили, кто на ком женился и кто у кого корову свёл, а у дальнего было тихо, только скрипел журавль да шумели тополя, и можно было постоять минуту-другую одной, глядя, как в вёдрах дрожит небо.
В тот день она пришла позже обычного — мать задержала с шитьём — и потому не сразу заметила, что у колодца уже кто-то есть.
Мужчина стоял спиной, в неновом, но опрятном пиджаке, и разглядывал журавль так внимательно, будто тот был диковинкой, а не привычным деревенским скарбом. Заслышав шаги, обернулся — и Вера сразу поняла, что он нездешний: слишком светлые для здешних мест глаза, слишком прямая спина, слишком аккуратно подстриженные усы для человека, привыкшего к полевой работе.
— Простите, — сказал он, — не подскажете, куда ведёт эта дорога?
Голос у него был мягкий, но с той уверенностью, что бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали.
— В город, — ответила Вера, ставя вёдра. — Верста с четвертью.
— Благодарю, — он не двинулся с места, всё ещё разглядывая её с тем же спокойным вниманием, каким минуту назад разглядывал журавль. — Николай Артемьевич. Я по делам от земской управы, остановился у Прохоровых на неделю, может, дольше.
Он не спросил её имени, но так посмотрел, что стало ясно: спросит, и скоро.
— Вера, — сказала она сама, не зная, зачем, и тут же рассердилась на себя за эту готовность.
— Вера, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Красиво. И редко теперь так называют.
Она наклонилась к колодцу, чтобы не отвечать, чувствуя, как щёки предательски теплеют, хотя апрельский воздух был ещё по-настоящему холоден. Журавль скрипнул, ведро ухнуло в темноту, и снизу донёсся глухой всплеск, будто колодец вздохнул.
— Позвольте, — он шагнул ближе и взялся за верёвку прежде, чем она успела возразить.
Руки у него были не крестьянские — узкие, с чистыми ногтями, но сильные, и ведро он поднял легко, одним движением, и, наполнив второе, отставил оба на землю рядом с её ногами так аккуратно, будто это было важнейшим делом на свете.
— Тяжело, наверное, каждый день, — сказал он, отряхивая ладони.
— Привычно, — ответила она суше, чем хотела.
Он улыбнулся, будто разгадал в её сухости что-то другое, и это ещё больше рассердило Веру — не на него, а на себя, на то, как быстро и неудобно колотилось сердце от чужого, в сущности, взгляда.
— Тогда, может быть, позволите проводить вас хотя бы до поворота. Дальше — не смею.
— Дальше и не понадобится, — сказала она, уже поднимая вёдра, и коромысло легло на плечи привычной тяжестью, вернувшей ей почву под ногами. — Прощайте, Николай Артемьевич.
Она пошла, не оглядываясь, хотя каждый шаг давался труднее обычного — не от вёдер, а от ощущения его взгляда в спину, тёплого и неотступного, как апрельское солнце.
Дома, разливая воду по крынкам, Вера долго не могла унять внутреннюю дрожь, будто в груди у неё поселилась какая-то новая, беспокойная птица.
«Мало ли какой человек проездом, — сказала она себе строго. — Через неделю уедет, и весь сказ».
Но в ту ночь, впервые за долгое время, она достала из сундучка тетрадь в кожаном переплёте, подарок покойного отца, до сих пор нетронутую, и, макнув перо, написала первую строчку — неуверенно, будто пробуя лёд перед тем, как ступить на него всем весом.
«6 апреля. Сегодня у колодца встретила человека, о котором, боюсь, буду думать дольше, чем следовало бы…»