Грин, ч. 3 Гл. 9. Я не сказочник

Грин, я и Бегущая по волнам.
Часть третья.
Грин пишет книгу.
Глава девятая.
“Я не сказочник!”


На другое утро, перечитав очерк Паустовского “Сказочник” в его повести “Черное море”, которую Грин в сердцах советовал выбросить на свалку, я размышлял о том вселенском одиночестве и непонимании творчества Грина, сопровождавшего его с первых и до последних дней  жизни как человека и как писателя.
Даже сейчас, в середине девяностых, миф о “сказочнике” Грине продолжал цвести буйным цветом.
Неожиданно в своей голове я услышал знакомый хриплый голос.
– Вы мне нужны, Василий!
Оставьте на время нашу книгу о Руэле и напишите (а я ведь знаю, что параллельно в своем уме вы уже выстраиваете другую книгу, где будет место и вам, и мне, и Бегущей по волнам), в той вашей еще только планируемой книге главу, о том, что я не сказочник, и никогда им не был. Так и напишите:
“Грин никогда не был сказочником!”
– Александр Степанович, у меня такое чувство, что со вчерашнего нашего разговора вы только о нем и думаете.
– Вот именно, Василий. Иначе вообще зачем бы вы мне понадобились?
Вашими руками я продолжу свою биографию.
Если хотите, вы мой ментальный двойник!
– Хорошо. Я сделаю это.
Что вы хотите сказать моим современникам, я все передам в точности.
– Давайте по пунктам.

Начнем с мифа, что Александр Грин – “сказочник”.

Этот миф был запущен с легкой руки советских писателей и критиков после того как в 1923 году повесть-феерия “Алые паруса” вышла отдельной книгой.
Я очень люблю эту книгу, я писал ее долгих шесть лет с 1916 года. Именно после нее обо мне заговорили, о до этого считали третьестепенном  беллетристе, навсегда обреченном печататься в малоизвестных второсортных сборниках и журналах.
Но с другой стороны слава этой повести исказила представление обо мне и моем творчестве. Во мне стали видеть очередного Андерсена или Шарля Перро. Худшего сценария я и не мог представить.
После этой повести я написал “Блистающий мир”, “Бегущую по волнам”, “Золотую цепь”, “Дорогу никуда”, но ни одному этому роману по популярности не удалось затмить повесть “Алые паруса”.
Людская пошлость свела ее до примитивной красивой сказки, до красивого принца, который в нужный момент явится бедной Золушке и увезет ее на край света, где они будут счастливы, жить долго и умрут в один день.
Все, что нужно знать: это целыми днями сидеть у моря, верить в чудо, и чудо само исполнится как вознаграждение за непоколебимую веру.
Большей чуши  трудно себе представить!
Эта повесть совсем не о неизбежном приходе чуда, эта повесть о неугасимости мечты, о вечном стремлении к свету, о необходимости беречь тот маленький огонек, которым тебя при рождении как подарок, как дар наделило нечто, которому   нет названия.
С той злосчастной поры,о чем бы я не писал, я все равно был “ сказочником”.
Потом пришло время моего полного забвения.
Я умер в нищете, от рака желудка и туберкулеза в легких.
Но еще большей причиной моей смерти был голод и полное забвение меня и моих книг.
Я уже говорил, что время отвернулось от меня, как  отвернулись от меня мои читатели, общество, советская литература, писатели, критики.
Союз писателей отказал мне в пенсии.
Горький не ответил на просьбу о помощи.
Книги мои не переиздавались, новые не принимались в печать, из библиотек изымались все мои произведения, мое имя было вычеркнуто из почти всех учебников и справочников.
Отовсюду слышалась хула, оскорбления и улюлюканье.
Вот главная причина, отчего я умер.
Я не сомневаюсь, что доживи я до “Большого террора”, меня постигла бы участь Осипа Мандельштама.
Через тридцать пять лет  обо мне начали вспоминать, а шестидесятые годы назовут моим триумфальным возвращением к читателям, критикам и вообще в советскую литературу. Теперь я уже не третьестепенный писатель с грязноватой репутацией, держащий фигу в кармане, оторванный от реальности, а один из “лучших” советских писателей, хотя и по-прежнему с клеймом “сказочника”.
Пройдет  еще тридцать лет, и время снова отвернется от меня.
Нет, книги мои будут по-прежнему переиздаваться, как в шестидесятые, критика станет доброжелательнее, но все равно не поймет главного, я по-прежнему буду “сказочником”, буду легким развлекательным чтивом для отдыха и снятия депрессии, буду “детским” писателем, меня даже будут “проходить” в школе, как “проходят” “Войну и мир” Льва Толстого, благодаря чему внушают отвращение к великой литературе и калечат детские души.
Читатели снова отвернутся от меня.
Мои книги перейдут в жанр “фэнтези”, или в лучшем случае жанры мистики, фантастики и приключений.
Зачем меня читать в девяностые с моим “ломаным” и “иностранным текстом, переведенным плохим переводчиком на русский”, когда появится масса произведений с захватывающим сюжетом и смыслом, лежащим на поверхности?
Я всегда трезво смотрел на жизнь, и все мои произведения “трезвы” как ни у кого.
Так вот, я абсолютно трезво предрекаю себе и в новой реальности долгие десятилетия моего нового забвения. Отдельные вспышки к моим книгам и моим прозрениям я в счет не беру. Я говорю о массовом читателе и общеустановившимся подходе ко мне российской критики.

Миф второй: Александр Грин – “великий утешитель”.

Меня трясет, когда я слышу эти слова.
С каких это пор я стал “великим утешителем”?
Люди часто подменяют понятия.
Например, сентиментальность путают с чуткостью, застенчивость с нелюдимостью, твердость с упрямством.
Так же произошло и с моими книгами.
Их называют добрыми,
светлыми и романтичными.
Говорить  так – значит ничего не понимать в моем творчестве.
Есть известная притча о трех слепых, которые захотели узнать, как выглядит слон, и решили его потрогать руками, чтобы сложить о нем виртуальное представление. Один потрогал хобот, и сказал, что слон похож на змею, другой потрогал ногу, и сказал, что слон похож на колонну, а третий потрогал ухо, и сказал, что слон похож на веер.
Эта ситуация со мной, точнее, моим творчеством ( я не люблю говорить “мое творчество”, это как-то нескромно, но не найду  другого слова) зеркально отражает состояние  и нынешней литературной критики и критики 60-х-80-х годов.
Советский писатель Даниил Гранин, не сомневаюсь  в его искренности, сказал о моих книгах:
«Когда дни начинают пылиться и краски блекнуть, я беру Грина. Я раскрываю его на любой странице. Так весной протирают окна в доме. Всё становится светлым, ярким, всё снова таинственно волнует, как в детстве», но это меня совсем не обрадовало.
– Почему же, Александр Степанович? Мне, например, очень нравятся эти его слова о ваших книгах. Я сам иногда беру под настроение тот или иной ваш рассказ и погружаюсь  в него с головой, хотя, скажу честно, с моей личной точки зрения, не все ваши рассказы я люблю одинаково.
– Не надо щадить мое писательское самолюбие, Василий. Я сам, как вы выразились, не все свои рассказы люблю “одинаковой” любовью.
Дело не в “неодинаковой” любви.
Если вам нравится высказывание Даниила Гранина, то вы меня огорчаете.
Вы что же, и правда считаете, что я чистый и светлый, ничем не замутненный, романтик, чтение которого терапевтически полезно уставшей душе, и повышает настроение, как хорошая выпивка у горящего камина в сырую дождливую погоду?
Вы скользите по поверхности, как водные лыжи скользят по морской глади.
Вы видите только верхнюю часть айсберга,  не замечая девять десятых его частей, скрытых  под темной водой.
Кстати, у вас самих есть прекрасное стихотворение на эту тему.
– Какое стихотворение, Александр Степанович?
– Ну, как же, “Мы скользим по поверхности моря”.
– Вы и об этом знаете?
– Я все о вас знаю, Василий.
А эти ваши стихи знаю на память.
И Грин, который никогда не любил читать вслух, неожиданно для меня глухо, но с интонацией, нараспев прочитал мне:

“Мы скользим по поверхности моря.
Слава Господу – только скользим.
И,смеясь, говорим как о вздоре
О чудовищах темных глубин.

Наше дело не сплетни, а вахта.
Но однажды, ночною порой,
Мы увидим: соседняя яхта
Вдруг исчезнет в пучине морской.

Кто спасется, рассудок иссушит,
И тогда первобытный хаос,
Поразив наши ужасом души,
Даст ответ на нелепый вопрос.”

– Спасибо, Александр Степанович!
Меня всегда привлекала амбивалентность бытия.
И, когда я читаю ваши книги, я чувствую между строк вашу недоговоренность, которая тем действует тем сильнее  чем больше в ней недоговаривается.
А такие высказывания, как у Гранина, только сбивают с толку. Они полезны для ребятишек, которые впервые читают ваши рассказы, открыв для себя ваше имя после хрестоматийных “Алых парусов”.
Вы ведь и в самом деле не нежный и наивный романтик, а беспощадный, злой и трагический реалист и скептик, который говорит не о неминуемой победе добра, красоты, мечты и справедливости, а о нескончаемой борьбе добра со злом, где, увы, зло побеждает гораздо чаще, а иногда добро даже изначально обречено на поражение, и тем не менее, ваши герои героические и не очень, светлые и не очень счетлые, идут и гибнут, иногда и побеждают, но дело ведь не в победе, а в том, что идут, так ведь, Александр Степанович?
– Больше никогда, Василий, не задавайте мне ваш дурацкий вопрос, почему я или Дэзи выбрала  вас.


Грин отключился, и я снова остался один.