Вера и рыцарь её сердца Роман в 6 книгах 6-3

Часть 3
Глава 1
«Я сделаю тебя счастливой».
Эти слова прозвучали тихо, но властно. Ошеломленная внезапным вмешательством в ее личную жизнь, Вера попыталась вспомнить имя своего попутчика, но не смогла. Плохая память на имена мешала ей сосредоточиться на значении этой короткой, но очень весомой фразы. Отбросив напускную любезность, с которой она до сих пор общалась со своим попутчиком, женщина прервала разговор и замолчала. Замолчал и ее собеседник, бывший сосед по улице в Мерелбеке. Они оба понимали, что эта встреча в городском рейсовом автобусе не была случайностью в их жизни.
Джамшид хорошо владел русским языком. В 1950-х годах он окончил Московский авиационный институт. В это время СССР осуществлял грандиозные программы экономической помощи Афганистану, в том числе и бесплатное обучение различным специальностям.
Джамшид, отучившись несколько лет в Москве, вернулся в Афганистан высококлассным пилотом. У него хранятся рукописные письма от господина Кеннеди, с которым он познакомился во время его визита в Афганистан. В одном из своих полетов с президентом Джамшид рассказал Джону Кеннеди о деятельности «Талибана», насаждающего на земле Афганистана религиозную культуру пещерных людей.
Как глава знатного афганского рода, Джамшид посчитал своим долгом написать в прессу письмо, в котором открытым текстом осудил деятельность «Талибан», обвинив его в религиозном фанатизме, при котором будут разрушены устои Афганистана как светского государства. Письмо было опубликовано в центральной газете, и оно стало смертным приговором для Джамшида и его семьи. Сначала пропали мужья двух его дочерей, потом была убита его жена, народная певица. Джамшиду пришлось оставить родину и всей семьей бежать в Бельгию, где он был признан беженцем и жил по соседству с Верой.
Они познакомились через русскоговорящую Николь, а потом пути их разошлись, а жаль, потому что именно об этой женщине мечтал Джамшид годы разлуки, только она могла бы скрасить его вдовство в чужой стране. Пусть Вера не была родовитой афганкой, да и арабкой она не была, но в ней чувствовался русский дух, такой знакомый мужчине по студенческим годам в Москве. Все эти годы Джамшид жалел, что не смог удержать ее, не успел предложить выйти за него замуж. Прошло столько лет, и она вновь сидит рядом с ним в автобусе, в курточке цвета перезрелого апельсина, выглядит как цветущий гранат, как и в тот день, когда он хотел объясниться ей в любви.
Конечно, Вера помнила свой приход в афганскую семью в качестве гостьи. Она только начала встречаться с Арсееном, когда ее позвали в гости дочери Джамшида, который годился ей в отцы и заслужил ее уважение. Редко кто имеет в семейных архивах письмо президента Кеннеди, а Джамшид имел, а его поведение было эталоном достопочтенного человека, и говорил он не торопясь и всегда по существу.
В гости к афганской семье Вера пришла вместе с сыном, их усадили за столом рядом с главой семьи. Стол ломился от азиатских блюд, Вера впервые попробовала пельмени с травяной начинкой и наелась вкуснейших чебуреков. Выпить стопку виски впервые в ее жизни Вере пришлось в знак уважения к хозяину застолья, а потом она с удовольствием слушала гостеприимных дочерей знатного афганца, которые вкрадчиво, но доходчиво открывали ей свой взгляд на истинное предназначение женщины в семье, в котором мужчина должен быть ее полным хозяином и в жизни, и в постели. Вера была согласна ублажать и делать счастливым своего мужа везде и всегда, но такого у нее не было. Приятное впечатление от похода в гости разрушилось усато-слюнявым поцелуем Джамшида при прощании.
С той поры прошло столько лет, что восстанавливать утерянные контакты уже не имело смысла. Так и не вспомнив имя собеседника, Вера спросила о здоровье дочерей Джамшида и порадовалась за успехи в учебе его внучки и за возращение из плена одного из его зятьев. Потом в двух словах она рассказала историю своего замужества.
— Это тот сумасшедший толстяк на велосипеде? — удивился Джамшид. — И ты с ним живешь? Мне дочери говорили, что он стирал же твое грязное белье? Теперь он твой муж? Верочка, я не просил твоей руки только потому, что не имел документов, но сейчас я законно проживаю в Бельгии, а ты имеешь паспорт в Бельгии? Нет? А дети? Бедная моя Вера. Теперь я буду заботиться о тебе и о твоих детях. Выходи за меня замуж!
— Это для меня высокая честь, но я уже замужем.
Тут-то и прозвучала фраза, от которой у Веры перехватило дух.
«Я сделаю тебя счастливой».
Что-то произошло с Вериным будущим, оно преобразилось от этих слов. Опыта быть счастливой ни в прошлом, ни в нынешнем у нее не было, зато было предложение стать счастливой в будущем! Представить себя счастливой оказалось очень трудно, и тут какое-то неясное волнение охватило ее сердце, которое можно назвать: «А вдруг?»
— Согласна. Делай меня счастливой!
— Тогда встречаемся в 7 часов вечера у центральной библиотеки.
Афганец вышел из автобуса на своей остановке, а его возлюбленная поехала дальше, к мужу, в каритас.
Автобус уже выехал за город, а Вера все смотрела в окно и представляла себя счастливой по-афгански. Вот она возлежит на подушках под тюлевыми занавесками и вкушает восточные сладости. Женщина уже ощущала прикосновение гладкого шелка простыней к ее распаренному в сауне телу, и журчание фонтана вторило ее любовному томлению, как вдруг… громко объявили нужную ей остановку, автобус остановился, и мечты о счастье ушли туда, откуда они пришли.
Входя в палату к Арсеену, Вера приготовилась утешать своего мужа, который уже изнывал от скуки. Для этого она принесла ему домашние котлетки в кастрюльке и пирожки с картошкой в пластмассовой коробочке.
Целый месяц, несмотря на лечение, Арсеен буйствовал. Он не мог совладать со вспышками злобы на весь мир и на постовую медицинскую сестру, в частности. Вере пришлось долго уговаривать мужа смириться и подчиниться новому заключению психиатров, по которому ему продлили срок лечения в закрытом учреждении еще на один месяц. Этот срок лечения был продлен потому, что Арсеен в кулачном бою нокаутировал своего соседа по палате, но проиграл постовой медсестре, которая вырвала из его рук украденное им больничное полотенце.
К ужину Вере удалось успокоить Арсеена, домашние котлетки и пирожки действовали на мужа сильнее всякого снотворного. Когда она вышла из больничного корпуса, в ее рабочей сумке топорщилось больничное покрывало, которое Арсеен запихал перед тем, как он решил вздремнуть. Свидетелей этому акту воровства не было, но учить сумасшедшего честности Вере казалось безумием, поэтому никому не нужное покрывало она принесла домой.
Встреча с благородным афганцем, пообещавшим сделать ее счастливой, так и не состоялась. Разве замужней женщине позволительно было думать о собственном счастье, когда муж в каритасе, а дети целые дни воспитывают сами себя?
***
По-настоящему сходить с ума Таня начала после кодировки у нарколога, который за 200 евро кодировал людей против курения. На эту дорогущую кодировку девочка не поддалась и продолжала курить с прежней интенсивностью. Ходить в школу она перестала, а чем она занимала себя в свое свободное время, было известно одному Богу.
Когда Вера уходила на работу и когда приходила с работы, Таня лежала на кровати в одной и той же позе. Иногда она пряталась в темных углах веранды, и тогда не только Вите, но и самой Вере становилось жутко. Если Таня садилась за обеденный стол, то ела она как заводной кролик, но это было редко, обычно она отказывалась от пищи, а когда выходила из оцепенения, то на родных не смотрела, уставившись в пол, зато на ее губах постоянно играла змеиная улыбка. Самым страшным для Веры был спонтанный хохот дочери по ночам.
Во второй приход на консультацию к местному психиатру девочке было предложено обследование в больнице, но Таня отказалась.
***
С семейными заботами Вера не заметила, когда изменилось отношение коллег по работе к ее персоне, но оно изменилось, и в плохую сторону. На еженедельных собраниях она стала замечать, что на нее посматривали с любопытством, а то и с нескрываемым презрением, а раньше — всегда с уважением и доброжелательностью. Если эти косые взгляды коллег, брошенные в ее сторону, в одно мгновение превратились бы в камни, то Вере не быть бы уже в живых, но и забитая насмерть камнями, которые были пока только взглядами, она бы не смогла понять, за что с ней так жестоко поступают коллеги.
Все выяснилось только после смерти старенькой Зои, умершей в преддверии лета.
Старенькая Зоя болела два месяца. Она слабела на глазах и уже не гонялась за Верой с ведерком в руках, теперь традиционный кофе подавал Вере ее муж, но вместо печенья он угощал ее бисквитным тортиком, который был пропитан масляным кремом и с утра в горло не лез, но есть приходилось через силу, в знак уважения.
Надо сказать, что за три года работы уборщицей в этом доме Вере удалось раскодировать диалект стариков, и теперь их перебранка ее забавляла.
— Зоя, дорогая, не волнуйся, я иду в банк.
Заслышав сиплый голос супруга, стоящего у порога, старушка с удовольствием потягивалась на своем кресле и тихо его передразнивала:
— Ох, боже ты мой. «Дорогая, не волнуйся, я иду в банк». Идешь — так иди, что с тебя, сморчок, уже взять? Иди себе в банк, чай, не в кафе к девкам отправился!
Бедная Зоя бледнела, иссыхала в своем кресле и вскоре стала напоминать утомленное приведение, закутанное в серый плед. Жидкая седина старушки белела ореолом святости над ее дрожащей головой, и не верилось Вере, что, по рассказам Роберта, Зоя в молодости была боевой дамой и с палкой в руках бегала за мужем, когда тот тащил в кафе копченые окорока, что висели у них в кладовке.
Когда Зои не стало, в доме под низким бревенчатым потолком, прокопченным черным дымом, повеяло мертвым духом, по слабоосвещенным комнатам словно бродили мрачные тени, черные кожаные диваны казались гробницами, а за печками сгущалась неприятная чернь. Убирать в таком траурном доме Вере было не по душе, в доме появился затхлый запах, но работа есть работа, за нее платят деньги.
Прошла неделя, потом вторая, а на третью неделю Вера уже привыкла, что в этом крестьянском доме Де Вульф нет хозяйки.
Тускло горела лампочка под потолком, в печке тихо тлели угли, в воздухе ощущался запах запустения. Усердно скоблить полы ей помогало размышление об утреннем разговоре с Витей.
Витины друзья в дни весенних каникул планировали отправиться на горнолыжные курорты куда-то в Австралию, а у Веры не было денег даже на воздушное ружье, чтобы сын мог играть с друзьями в пейнтбол, и ее очень обидело недовольство Вити за завтраком.
— Мама, ну как ты не понимаешь? Настоящие каникулы я никогда не имел, их имеют только мои друзья.
Вера тут же прервала ворчание сына, потому что спешила на работу:
— Что это значит: «я не имею настоящих каникул»?! Я же тебя летом возила на море на целый день! Роберт нас отвозил туда и обратно.
— В том-то и дело, что не мы ездили на каникулы, а нас возил Роберт. Настоящие каникулы — это когда родители снимают для всей семьи квартиру на морском побережье и там отдыхают хотя бы неделю.
Утром Вера ничего не успела ответить сыну, но сейчас, скобля полы, она имела время подумать над его словами и, не снижая темпа уборки, продолжала этот утренний разговор про себя: «Ишь, чего захотел, недельные каникулы на море! Но было бы неплохо недельку отдохнуть от всего домашнего у моря!»
Тут она столкнулась с ссутулившейся фигурой несчастного вдовца. От внезапности появления старика Вера резко выпрямилась, швабра на длинной палке упала на пол, но она не обратила на это внимания, ибо хозяин дома подошел к ней слишком близко.
— Вера, дорогая моя, не надо швабру… надо пойти со мной в спальню.
Господин Де Вульф говорил, захлебываясь слюной. Старик протянул к ней руку, на его лице играла похотливая улыбка, а изо рта воняло прокисшим молоком. Этот старый коротышка пугал Веру, хотя смотрел на нее заискивающим взглядом, а та все никак не могла понять, что он от нее хочет, а когда поняла, то возмутилась до глубины души.
Отступив от выжившего из ума деда на шаг, она расправила плечи, и ее грудь поднялась вровень с глазами престарелого бабника.
— Господин Де Вульф, что вы хотите от меня? — не скрывая брезгливость, проговорила Вера как можно строже. — Могу ли я вам чем-то помочь?
— Да, да, да! Я вам буду очень признателен. Помогите. Пройдемте, Вера, в… спальню.
Выжитый временем, сластолюбец разгорался похотью, которая не могла долго гореть. Старик торопился и тянул Веру за рукав ее кофты, но та упиралась. Какого черта, ведь он ее кормил тортами!!!
— Давай, скорее пойдем в спальню! Не боись, все будет быстро-быстро. Только… кхе-кхе… дай мне засунуть… это… в тебя, и… я заплачу.
— Что???
— Вера, ты же добрая женщина, только разочек дай мне…
— Что такое вы себе позволяете?
— Вера, я же знаю, что соседу моему, Роберту, черт возьми, даешь! Это все знают!
— Что???
— Роберт не за так просто тебя в магазины возит! Я тоже в долгу не останусь. Ох, ну что ты хочешь за это? Сколько ты хочешь за один раз? 10 евро? Может быть, ты хочешь 15 евро? А сколько тебе дает Роберт? 20?
Вера выхватила свою кофту из цепких рук вдовца и кинулась к выходу. Не помня себя от стыда, она мчалась на велосипеде в Ревеле, где находился кабинет ее начальника. Уже с порога Вера заявила, что больше никогда не пойдет работать к Де Вульфу, а потом успокоилась и честно объяснила, почему. По той спокойной реакции своего начальника она поняла причину, по которой стала изгоем в своем коллективе уборщиц. Причина крылась в ее неофициальных отношениях с Робертом. Вывод напрашивался сам по себе: больше никаких Робертов в ее жизни быть не должно.
Решение не использовать доброту Роберта в своих нуждах продержалось ровно неделю.
Через неделю Вера отправилась на своем велосипеде в супермаркет, который находился в соседнем селе. Женщина вновь делала ставку только на свои силы и свои возможности, запретив себе даже помышлять о том, чтобы перекладывать свою ношу на плечи других людей. Она очень хотела вернуть себе уважение коллег, и вернуть любой ценой.
Когда тройная сумка, прикрепленная к багажнику велосипеда, рюкзак на спине и рюкзак на груди были плотно заполнены покупками, началась гроза и полил дождь как из ведра. Женщина не стала отсиживаться под навесом, где уже столпились покупатели, а смело села на велосипед. При развороте перегруженный велосипед потерял равновесие и грузно свалился на мокрый асфальт, а за ним шлепнулась в лужу и сама Вера, уже промокшая до нитки. Продукты в разноцветных целлофановых пакетиках вывалились из велосипедных сумок и украсили собой место происшествия.
От помощи незнакомых мужчин Вера, как пострадавшая, отказалась категорически, и, быстро поднявшись на ноги, она стала подбирать мокрые пакетики с печеньем, колбасой и сыром, с овощами, картошкой и макаронами, но, когда насобирала товаров полные руки, поняла, что просчиталась. Ее велосипед по-прежнему валялся на асфальте под дождем, и складывать спасенные товары было некуда. Тогда женщина обреченно бросила покупки обратно на мокрый асфальт, подняла велосипед, перенесла его под навес и опять принялась собирать пакетики с едой и относить их к велосипеду.
Вот тогда-то женщина перестала думать о том, что хорошо и что плохо, она позвонила Роберту и попросила об услуге, а тот был очень рад оказать ей помощь.
Надо сказать, что пенсионер чувствовал себя никому не нужным старым одиноким человеком, когда Вера перестала относиться к нему как другу, но после ее звонка весь мир преобразился. Воспрянув духом, Роберт, как верный рыцарь, поспешил на выручку своей социальной уборщице. И вот его новенькая машина уже мчится по дороге, а с ним и Вера, которой теперь не страшны ни дожди, ни холода, ни жара, в салоне исправно работали стеклоочистители и кондиционер. Роберт очень гордился своей машиной марки «Фольксваген», благодаря которой он мог помогать добрым людям.
Вера сидела на переднем пассажирском сиденье, еще больше разочаровывалась в медитациях по Луизе Хей, ибо ее медитации о счастье хоть и сбывались, но как-то однобоко. О поездках на машине по магазинам она столько раз медитировала, а медитировать о шофере ей даже не приходило в голову.
Теперь Роберт, как верный добрый друг, спешил ей на помощь, но не его ей хотелось ждать под дождем, а того, кто завоюет ее руку и сердце.
После скандального происшествия в доме Де Вульф и унизительного падения с велосипеда на глазах у всего народа Вера перестала обращать внимание на предвзятое отношение к ней коллег, которым судьба не уготовила опыта хотя бы денек пожить в ее шкуре.
***
Опять весна, и Пасха на носу. Уже третий год Вере не удавалось держать пост на Пасху, совершить этот христианский подвиг у нее не было ни сил, ни желания. Хотя совесть ее донимала, но какие могут быть угрызения совести, что она ест мясо, если то, что она до сих пор не наложила на себя руки, было Божиим чудом?
Единственное, что Вера еще могла сделать для души, — это вовремя прийти в церковь на пасхальное служение. Она так торопилась, но… опоздала на поезд, а следующий отправлялся только через час. К ее приходу крестный ход вокруг православной церкви в Генте уже подходил к своему кульминационному завершению. Вера не успела исповедать свои грехи и от этого чувствовала себя мучительно плохо.
Торжественно и грандиозно распахнулись высокие двери церкви для верующего человека, радостно зазвонили колокола, Веру ослепил свет и красота празднично убранного алтарного зала. Под аркой из можжевельника шли люди в церковь, неся в руках зажженные свечи.
— Христос воскресе! — воспевал батюшка, и ему вторил каждый верующий на всех наречиях славянских народов. Люди радовались радостью неизреченной, а Вера смущенно молчала.
Иисус Христос ее не узнал. Церковный порог предстал перед ней как пропасть, перепрыгнуть через которую она была не состоянии. Почувствовав себя недостойной войти в святые стены храма, женщина решила сбежать в свой привычный мир и обреченно поплелась прочь.
Ночной город казался ей подземельем, а слезы, что лились из глаз, как из дырявого ведра, никому не были видны. Когда колокольный трезвон утих, Вера глубоко вздохнула и опустилась на скамейку в городском сквере.
Быть отверженной от церкви — это проклятие, от которого холодно становится в груди у каждого человека, верующего или неверующего.
Потом Вера доехала до вокзала, но не успела на обратный поезд во Фландегем. Чтобы скоротать два часа до следующего поезда, женщина отправилась в привокзальное кафе.
В кафе было много посетителей, никто не обращал на нее особого внимания, но и не указывал на дверь, что как-то утешало. Несчастная женщина робко присела на свободный стульчик у столика, и неожиданно над ее головой прозвучал вежливый вопрос кельнера: «Что вы желаете пить?»
Вера вышла из оцепенения. Это простое предложение — заказать напиток — для нее стало тем человеческим участием со стороны, в котором она сильно нуждалась
— Только чай.
Сделав заказ, она печально улыбнулась официанту. Оказалось, что быть среди людей, пусть неверующих и незнакомых, зато веселых и дружелюбных, необходимо одиноким бродягам, которых не принимают даже в церкви.
Как ни грешно, но порой окончание церковных празднеств приносит облегчение верующему народу, не способному показать свою веру небу видимым путем.
***
В природе чувствовалось приближение лета.
Под ясным небом зеленели луга и леса, красовались на газонах цветы, люди сняли с плеч серые куртки и в легких светлых одеждах наслаждались теплом. Вера не наслаждалась, потому что ей постоянно хотелось спать. Она дремала за рулем велосипеда, за готовкой ужина, даже на работе, когда автоматически выполняла привычную уборку, а иногда она разрешала себе поспать прямо в доме у клиента, сидя на стуле где-нибудь в укромном уголке. За 60 секунд отведенного на сон времени она могла увидеть короткий сон.
Дома спать было невозможно. В Танюшу явно вселился бес. Это было понятно всем, кто был свидетелем ее диких выходок. Девочка за столом не ела, а ночью не спала. Она часами лежала на кровати, тупо уставившись в потолок. Периодически Вера подглядывала за дочерью через дверную щелочку, понимая, что жизнь дочери дошла до мертвой точки.
Как неокрепший побег сохнет от жары на корню, так и Таня теряла свои жизненные силы, но ее взрывы истерического хохота становились ночным кошмаром только для ее мамы. Каждый раз, разбуженная диким смехом дочери, Вера подскакивала на кровати и бежала к ней в спальню.
Что она видела?
Все то же: Таня лежала поверх заправленной постели, словно ее только что вытащили из гроба для прощания с родственниками. Что можно взять с хохочущей мумии? Невыносимую тоску, сердечную боль.
Однажды, в одну из безлунных ночей, раздался из Таниной спальни громкий девичий хохот. Этот хохот был страшен. Вера взорвалась!
— Я больше так не могу!!! — закричала она со всей мочи. Ее крик был такой силы, что дошел до ада. Это был крик непереносимого горя. Вера на последнем слоге сорвала голосовые связки. Так, ко всему прочему, она лишилась голоса, и больше кричать было нечем.
Наступило время действовать.
Роберт не понял, что Вера прошептала ему в трубку телефона тем ранним утром. Допив свой утренний кофе, он сам приехал к ней, чтобы уточнить, о чем она его просила по телефону. Увидев свою социальную уборщицу живой и невредимой, правда, без голоса, Роберт обрадовался и согласился отвезти Таню в приемный покой городской больницы, но только после совместного завтрака.
Тане было абсолютно все равно, зачем и куда ее везут, лишь бы никто не приставал к ней с вопросами или просьбами. К маминому Роберту она тоже привыкла, ее мамой может увлечься, если не сумасшедший, то бандит, а если не бандит, то дремучий старик. Только Танин папа был в маминой жизни настоящим мужчиной, но он не выдержал ее занудства и ушел.
Вера боялась даже дышать, чтобы не спугнуть желание дочери ехать в больницу.
При собеседовании с дежурным психиатром Таня из апатии удачно вышла и в полном здравии с рассудком убедила докторов, что не она, а ее мама нуждается в лечении… от депрессии.
От неожиданности Вера закрутила головой по сторонам, такого поворота событий она не ожидала. Слушая дочь, женщина сама засомневалась в своем психическом здоровье. Прием у психиатра закончился безрезультатно: ни Таня, ни ее мама в больницу ложиться не захотели, но предложение психиатра о возможной госпитализации для обеих оставалось в силе.
Выйдя от доктора, Вера бросила Таню на произвол судьбы.
Хватит спасать неблагодарных детей, пришло время спасаться самой. Сдерживая рыдания, женщина зашла в какой-то больничный холл, села на свободное кресло и, не обращая внимания на других посетителей больницы, стала старательно русскими словами клясть свою судьбу, умываясь слезами, как белуга из маминой присказки.
Но сколько может человек плакать навзрыд? Час, два, а потом все равно ему надо что-то решать. Вера, вытерев краем рукава свои глаза, позвонила Даше, но говорить с ней она смогла только шепотом, всхлипывая и заикаясь.
— Верочка, я не все поняла. Где ты находишься?
— В больнице университета.
— Выходи на больничную остановку, приеду через 10 минут!
Этот приказ подруги Вера исполнила в точности, но только к вечеру, окруженная заботой подруги, она пришла в себя, и тогда как раз позвонила Таня и сообщила, что она не смогла найти дорогу домой и решила полежать в психиатрическом отделении.
— Мама, мне нужны деньги на папиросы, — требовательно попросила девушка в заключение разговора.
— Это не моя забота! У меня тотальная депрессия!
Отключив телефон, женщина осенила себя широким православным крестом и воздушным крестом осенила и свою непутевую дочь, которая все-таки поняла, что ей надо лечиться.
Теперь настала очередь лечиться и ее маме: покоем, вкусной едой и сном на мягкой кровати подруги. Во сне она видела зеленые поля под восходящим солнцем. Утром Вера отправилась в приемный покой городской больницы, чтобы взять отпуск по состоянию здоровья, хотя бы на один день. Она пожаловалась врачу на сердечную боль, и после обследования ее признали непригодной к труду, но только на один день. Пока она отдыхала в диагностической палате, пришло осознание того, как она беспечно относится к своей будущей жизни.
Решение было простое: ходить в церковь, добиваться получения документов и устраивать себе праздники.
***
К вечеру Леон уже не на шутку разозлился на своих партнеров. Целый день эти несусветные зануды из восточной провинции Фландрии корпели над выгодным предложением его фирмы. Они задавали кучу заковыристых вопросов, придирались к каждой детали договора, в сотый раз перепроверяя расчеты, чтобы к вечеру усомниться в успехе предлагаемого им прибыльного проекта.
Француз, рожденный в Шарлеруа, Леон был горд не только своей богатой родословной, но и той утонченностью души, которая свила уютное гнездышко в его упитанном теле. Мужчина не переносил нудных нравоучений и скучных компаний. В тот день, договариваясь о партнерстве с педантичными фламандцами, ему не хватало куража, но его фирма нуждалась именно в серьезных инвесторах, которыми являлись богатые фламандцы. Просидев в конторе допоздна, Леон пришел в свой гостиничный номер и залил в горло глоток коньяка, дав себе волю поворчать вслух:
— Что эти фламандцы понимают в успехе? Разве настоящий успех приходит без риска? Как болит голова! Уже и мозоль вздулась на языке от выговора этих нидерландских слов. В ушах зудит, и сухость во рту несусветная. Это так ненормально — проводить деловые разговоры в безликой конторе с вентиляционными сквозняками. Все крупные сделки совершаются в ресторанах, с дамами и приватными номерами для гостей. Так это делается во всем деловом мире, только не в Генте. Нет, с такими партнерами только на похоронах сидеть, а не прибыль прогнозировать. Куда теперь на ночь податься?
Отельный комфорт был лишен домашнего уюта: душевая кабинка и тесный туалет, спальня с креслом у кровати и жесткий матрас, холодильник с напитками и телевизор, висящий высоко, под потолком. Коротать одному вечер Леону не хотелось, и он, подкрепившись в китайском ресторанчике, отправился на поиски развлечений.
Разгоряченный мыслями о соблазнительных женщинах, Леон вошел в кафе. Это кафе совершенно не подходило как его положению в обществе, так и его приличному возрасту, но не вызывать же в чужом городе платных женщин для интимных услуг.
В последнее время шустрые и натренированные девочки из известного салона стали ему приедаться, и их снисходительные улыбки при завершении интимных услуг ранили его чувствительное сердце, но зачем человеку при деньгах думать о старости?
В ночном кафе Гента никого не интересовал его возраст и его деловые успехи. Кто придет в кафе в такое позднее время? Только те, кто имеет нужду в общении, определяемом одноразовым сексом.
Сидя за стойкой бара, Леон ленивым взглядом обвел сидящих за столиками мужчин и женщин. Он искал в этот поздний час утешение для души, и этим утешением могла стать пикантная дамочка в относительно молодом возрасте, с высокой грудью, длинными ногами и узкими бедрами.
В ночном кафе томно звучал джаз, под мелодию которого не требовалось танцевать, хотя для желающих потоптаться под музыку за стойкой бара была отведена зеркальная комната, освещаемая синей подсветкой.
В тот вечер там одиноко танцевала Вера в обнимку сама с собой.
Вчера она получила по почте письмо от адвоката, который письменно клялся, что получение желтой карты является делом нескольких дней. Это письмо женщина получила вчера, а сегодня после работы она приехала в город с целью разузнать ситуацию о наличии билетов в Караганду. Желание увидеть родителей после такой долгой разлуки лишило ее здравого разума, и Вера, положившись на удачу, купила билет в Караганду и на радостях забежала к Даше домой.
Расфуфыренная Даша вместе с Ингой, одетой в стиле подтянутой секретарши, как раз собирались в ночное кафе. Кутить так кутить! Вера напросилась пойти вместе с подругами, ведь хорошее письмо от адвоката нужно было где-то срочно обмыть.
Городское ночное кафе, куда пришли подруги, не было предназначено для любителей пива или любителей поболтать. Посетители кафе в этом ночном заведении, видимо, были в тайном сговоре между собой, они беззастенчиво приглядывались друг к другу, выжидая лучшую добычу.
От непривычной обстановки Вера напилась почти смертельной дозы кока-колы. Чтобы разогнать этот газированный напиток по всему телу, она отправилась в танцевальный зал исполнять одинокий джаз, с ужасом взирая на свое трехмерное синее отражение в зеркалах.
Что она, собственно, делала в этом кафе? И почему ей так стыдно и за себя, и за подруг?!
Чувство стыда пришло к Вере сразу, как только она переступила порог этого ночного заведения. Пока Даша заказывала напитки, Инга, закинув ногу на ногу, негромко комментировала сценарий, по которому развивалось это кафейное действо:
— Вера, не крути головой, а слушай меня. У стойки бара сидят два брата. Они обычно снимают девушку на ночь. Можно только догадываться, что они с ней сделают к утру… Да не смотри ты в их сторону, ты не в их вкусе. Теперь медленно переведи взгляд в другую сторону. Видишь, там, у окна, сидят две матроны в белых блузках на пуговичках? Это замужние дамы, а те два мужчины, что к ним только что подсели, в накладе не останутся, если проведут с ними ночь. Эти дамочки свое возьмут, если о цене договорятся… А та длинношеяя скромница, что сигаретой дымит, еще в поиске…
— Инга, зачем мы сюда пришли?
— Зачем? Мы отмечаем твое письмо от адвоката. Забыла?
— Может, полицию нравов вызвать? Так, для охраны.
— Лучше бы мы тебя с собой не брали. Сходи-ка ты лучше потанцуй, там за баром есть танцевальный зал.
Потанцевав неприлично долгое время, Вера возвратилась к столику и села на свой стул, стоящий спиной к окну и лицом к барной стойке. Ее подруг за это время уже дважды угостили напитками мужчины, что с другого столика. Только от вида пустых стаканов у Веры нескромно забулькало в животе, а кола трубной отрыжкой рвалась наружу.
Неожиданно Даша внутренне подобралась, ее грудь выдалась вперед и стала на размер больше. Дарья красивым движением пальчиков чуть подправила волосы, почмокала губами вишневого цвета и уставилась невидящим взглядом на Веру, которая сидела напротив нее. Большие глаза подруги под накрашенными ресницами превратились в огромные блестящие черные медузы, в которых уже дымился огонь сладострастия.
Вера руку могла дать на отсечение, что у Даши в этот момент открылся еще один глаз на затылке, который следил за приближением к ней толстяка в костюме.
— Леон.
Как только Леон представился, сразу грузно уселся на стул рядом с Дашей, и с этого момента она перестала быть самой собой. Видно было, что она не понимала ни слова из того, что кавалер ей шептал на ушко, но мило улыбалась каждой фразе. Сначала Вера по простоте души попыталась переводить их беседу с нидерландского языка на русский и наоборот, но попала впросак, потому что Даша и Леон понимали друг друга и без ее участия, телепатически, на уровне взгляда, улыбок и движения рук.
Как обидно, но этот день явно не заладился: вместо того, чтобы увлечься пикантной дамочкой, которая откровенно кокетничала и предлагала себя, Леона раздражала и выводила из себя та усталая баба, что сидела напротив. Хотя одета она была небрежно, словно готовилась заступить на ночную смену, и лицо ее говорило о рабоче-крестьянском происхождении, но в откровенном взгляде этой женщины читалось презрение к нему, Леону. В какой-то момент ее блуждающая на губах улыбка показалась ему просто издевательской.
Мужчина считал себя семейным человеком и гордился этим. Его девиз был таков: все для семьи и во имя семьи. У него был и свой уютный домик, в нем ждала милая кроткая женушка, легонькая, как пушинка, и глупенькая, как ночной мотылек. Эми любила Леона той любовью, в которой не оговаривалась верность в браке, ибо она боготворила его, а разве богов осуждают?
Вера от нечего делать собралась было опять идти танцевать, как вдруг к ней неожиданно обратился Леон. Расстегнутая верхняя пуговица его белой рубашки и болтающийся под подбородком узел галстука не спасали толстую шею мужчины от жестких тисков воротника делового костюма. В его внешности и манерах заигрывания проглядывал образ ленивого ловеласа. Разве могла Вера догадаться, что ее манера с плохо скрытым любопытством разглядывать посетителей кафе может быть кому-то даже неприятной? Поэтому она очень удивилась той раздражительности, с которой мужчина задал ей бестактный вопрос:
— Вы давно видели себя в зеркало, мадам?
— Это вы ко мне обращаетесь? Не понимаю вас, Леон.
— Вас зовут… Вера? Что это вы, Вера, всех разглядываете, словно обезьян в зверинце? Надо хотя бы периодически и на себя в зеркало поглядывать, мадам. При вашей внешности, увы, не первой свежести надо бы макияжем пользоваться от случая к случаю. Как я понял, мадам желает и себя в чистоте соблюсти, и жениха снять на ночь? Так губки подкрась хотя бы! Ха-ха!
Вера от неожиданности такого фамильярного обращения к ней незнакомца зарделась. Она не наступала на его излюбленную мозоль, чтобы извиняться, поэтому уверенным жестом руки отодвинула от себя стакан с ненавистной колой и перед тем, как начать говорить, гордо выпрямила спину.
— А вы, Леон? Это ваше настоящее имя, или имя Леон вы используете для посещения подобных заведений? О нет, нет, мне ваши тайны не нужны. Желаю вам успеха выбрать ту, которая нюх потеряла. Знаете ли… у стариков и у подростков плохо пахнут подмышки, когда им погулять хочется. Тут уже дезодорант не поможет, только освежающий душ. Это вам мой совет: идите домой и примите душ. Если не вам, то вашему костюму очень противно бегать по ночным кафе. А мне пора домой… репортаж писать…
— Даша, — обратилась Вера к ней, чуть не плача, — Леон тебя недостоин! Отвези меня немедленно на вокзал, мне домой пора. Прошу.
— Верка, он тебе что-то плохое сказал?
— Да, он сказал, что я не в его вкусе. Даша, ты уж не сердись, а увези меня отсюда поскорей.
— А с виду такой представительный мужчина! — с сожалением пробормотала Даша по дороге к выходу из кафе, в сумочке у нее лежал телефон Леона.
Выйдя из кафе на свежий ночной воздух, кофейный лоск подруг тут же пропал, и, почувствовав усталость, все трое отправились по домам.
Так как письмо от адвоката не было обмыто должным образом, Вера желтой карты так и не получила, а ее билеты в Казахстан пропали. Даша встретилась с Леоном уже в отеле и ночь провела с ним, а под утро нашла его потливым импотентом, с которым второй раз встречаться не собиралась.
После письма адвоката проходили дни и недели, а приглашения из администрации для получения желтой карты все не приходило. Роберт не смог больше терпеть такого плохого отношения к его социальной работнице со стороны административных чиновников, и он договорился с одним из спикеров в Ревеле о встрече.
Спикеры выбирались народным голосованием и составляли общественную власть в Ревеле.
Роберт и Вера пришли на прием к районному лидеру от партии социалистов. После взаимного приветствия разговор начал Роберт:
— Уважаемая госпожа Мерей, я уже вторично к вам обращаюсь по поводу госпожи Лебедевой, моей социальной работницы, работой которой я очень доволен, и не только я один. На предыдущих выборах я проголосовал за вашу кандидатуру и не ошибся. Так скажите мне на милость, почему нарушаются права достойной супруги бельгийского гражданина, который является инвалидом и сейчас лежит в больнице? Ваши обещания разобраться с этим вопросом оказались пустыми, и госпожа Лебедева до сих пор не получила какой-то желтой карты, позволяющей ей легально жить в Бельгии и спокойно работать.
Пока говорил Роберт, муж Мерей принес посетителям на подносе кофе со сладостями. Вера и Роберт обрадовались такому теплому приему, а хозяйка дома дозвонилась до министерства, а потом позвонила и в администрацию Ревеле, этот разговор все присутствующие в рабочем кабинете спикера слышали по громкой связи.
Оказывается, после прописки Веры в доме у господина Лаере в администрацию Ревеле пришло письмо от дочерей господина Лаере, которые слезно умоляли бургомистра оградить их папу, инвалида Арсеена Лаере, от посягательств русской беженки, имеющей план не только разорить его, но и склонить к браку, чтобы завладеть фамильным домом Лаере.
Служащий администрации Ревеле, говоривший со спикером Мерей, сознался, что после этого письменного обращения дочерей ими было отправлено соответствующее письмо в комиссариат, но ответ пришел с запозданием, после того как Лебедева уже состояла в браке с господином Лаере, хотя регистрация этого брака была проведена администрацией формально.
В этом разговоре выяснилось, что все эти годы полиция следила за госпожой Лебедевой, чтобы при малейшем факте использования Арсеена Лаере, подданного Бельгийского королевства, в корыстных целях ее осудить и взять под стражу, а потом навсегда выслать из Бельгии.
— Согласно тому, что вы мне рассказали, эта госпожа Лебедева опасна для жителей Ревеле, так почему же до сих пор эта женщина работает у вас в социальной службе?
— Госпожа спикер, к ней нельзя придраться. В социальной службе она числится лучшей из лучших и в криминале не замешана.
— Вы получили бумагу из министерства, где Лебедева имеет право получить желтую карту супруги бельгийского гражданина? Тогда я данной мне избирателями властью настаиваю, чтобы вы в кратчайшие сроки выполнили все, что вам было предписано свыше еще три месяца назад, если, конечно, вы не хотите внутреннего расследования по фактам превышения должностных полномочий работников администрации.
На третий день после этого разговора Вере выдали желтую карту. Она не обиделась, что выдали ей эту карту без поздравлений и цветов, ибо в этот момент она была счастливейшей женщиной на планете Земля.
Желтая карта — это еще не паспорт, но документ, по которому она имеет право жить в Бельгии, выезжать на родину.
В день, когда Вера покупала билеты в Москву, она получила диплом начинающего предпринимателя. Как она смогла сдать этот экзамен по бухгалтерскому делу, ей самой было непонятно: накладные, фактуры, налоги — весь этот бухгалтерский сумбур был противен ей по природе, но она сидела ночи напролет за конспектами с безликими цифрами в таблицах во всю страницу, чтобы понять их происхождение и мыслить, как мыслят руководители предприятий. Не сдать этот экзамен она не имела права по одной простой причине.
Этот диплом был посвящен памяти удушенной Зарины. Ведь Зарина в свои последние дни жизни уговорила Веру записаться на эти бухгалтерские курсы. Как ни странно, но эти, казалось бы, напрасные усилия по изучению бухгалтерского дела исцеляли женщину от боли быть причастной к гибели этой прекрасной, жизнелюбивой и интеллигентной женщины из Узбекистана.
И вот наступил час, когда Вера ранним утром отправилась не на работу, а с чемоданом на колесиках в Брюссельский аэропорт, чтобы проведать своих родителей.
Стоял цветущий июнь, и мнилось, что молодость можно вернуть.
Глава 2
Натружено гудел мотор самолета. Доверившись его монотонному гулу, пассажиры дремали в своих креслах или делали вид, что дремали. Сидеть в кресле было хоть и тесно, но удобно. Самолет парил над облаками, с высоты полета земля казалась далеким облачным раем, потерянным в космическом пространстве.
Казалось бы, настало время забыть обо всем и расслабиться, как это принято при возращении домой, но Вере совершенно не хотелось спать, ее сердце было одержимо необъяснимой радостью. Перечитав все рекламные журнальчики, она детально изучила инструкцию действия пассажиров в экстремальных ситуациях, а сердце, всем экстремальным ситуациям назло, распевало голосом Утесова шлягер 30-х годов: «…Сердце, тебе не хочется покоя. Сердце, как хорошо на свете жить…» — хотя никакой любви у Веры не было, как и повода для радости, ведь она только что попрощалась с родителями, которых впервые навестила после 6 лет разлуки.
«Ишь, как ты распелась! — мысленно обратилась женщина к самой себе c целью образумить себя и свое развеселившееся сердце. — Родителей оставила на произвол судьбы. Муж буйствует в лечебнице для травмированных на голову… Татьяну спрятала в отделение для психических больных, а что делают Катя и Коба, лучше и не знать, не учатся, не работают. Уже хорошо, что они за Витей присматривают в мое отсутствие, а то… Стоп. Что за наваждение такое?».
— Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь, — по-прежнему распевало расшалившееся сердце, словно жило жизнью, отдельной от хозяйки, разум которой уже прогнозировал очередные беды.
В иллюминатор через приспущенные шторки пробивались лучи палящего солнца, а в Бельгии, по прогнозам синоптиков, шел дождь, и монотонное гудение мотора самолета располагало обычного пассажира самолета подумать на отвлеченные темы, но Вере абсолютно не думалось, этому мешала радость, хотя радоваться человеку, не имеющему места под солнцем, даже грешно.
— Со мной что-то приключилось, но что? Моя жизнь прямиком летит в тартарары, а мне хорошо! Явно тут какой-то подвох. Сглазили… в обратную сторону? Так, начнем все сначала. Когда я отправилась домой, душа моя не пела, а скулила. Что случилось в Москве, когда я навещала брата? Или это случилось в Караганде, у родителей в доме или в церкви?
Самолет резко качнуло, неприятное ощущение падения разбудило некоторых пассажиров, спросонок любая тревога кажется неминуемой катастрофой, но командир корабля тут же по радио успокоил встревоженный народ и заверил, что полет протекает согласно заданному режиму, самолет влетел в турбулентную зону, за что он приносит свои извинения.
Как и другие пассажиры, Вера решила довериться пилоту. Она немного поерзала на сиденье и продолжила вычислять причину своей неуместной радости, а память услужливо разложила перед ней, как карты на столе, эпизоды из ее десятидневного путешествия на родину.
***
Десять дней назад Вера садилась в самолет до Москвы, вылетающий из Брюсселя. Пассажиры в салоне самолета напоминали стаю перелетных птиц, которые по весне собирались вернуться в родные места.
Рядом с Верой, локоть к локтю, сидела моложавая женщина, которая могла похвастаться двойным гражданством, официальной работой и свидетельством о разводе с мужем, коренным немцем с порочными наклонностями. Проблем у нее лично не было, но были проблемы с сыновьями, которые артачились и не хотели принимать жизнь в европейском варианте, потому что не хотели приводить в дом невест, не понимающих песен Гребенщикова и юмор Задорнова, невест, не могущих создать в доме тот материнский уют, к которому мальчики привыкли с детства.
Вере бы такие милые проблемы!
Москва встретила толкотней, гамом, а брат — молчанием, зато его жена Галина по дороге домой, не останавливаясь, вещала московско-семейные новости, как по радио, отчего Вера был в курсе всех событий, как столичных, так и личных.
Саша с Галей уже обосновались в Подмосковье, жили они в лесу, за десятиметровым забором, где среди елок прятались не дома, а дворцы под охраной вооруженных солдат.
Галина с Сашей уже несколько лет прислуживали семье депутата, где им был выделен для проживания маленький домик. Галина работала уборщицей, а Саша — ключником, и они оба были работой довольны, потому что хорошо платили.
За ужином Вера получила полную биографическую справку обо всех членах семьи депутата и гадала, у кого же жизнь несчастнее: у нее или у жены народного избранника, муж которой полностью принадлежал государству, а ей и детям доставалось то, что выходило в остатке.
Судя по количеству детей, хозяева Саши и Гали спали вместе не менее трех раз со дня подписания брачного договора. Два старших сына уже выросли и учились в Гарварде, а их братишка еще оставался пленником огромного дома, напоминающего замок в тридевятом царстве.
Вера мельком увидела этого мальчика, когда машина брата въезжала в дворцовые ворота.
Сын богатых родителей был похож на Пьеро из сказки про Буратино, на которого надели черный костюмчик и посадили на ступеньки парадной лестницы ждать Карабаса-Барабаса. От этой картины: замок в лесу, мраморная лестница и маленькая фигура мальчика в черном, одиноко сидящего на ступеньке, — у Веры защемило сердце.
Со слов Галины, мама скучающего Дмитрия имела для общения с сыном только один час в день, а все остальное время за ее пятилетним чадом присматривала бригада нянь, потому что у супруги преуспевающего политика время расписано по минутам, ведь высокий чин мужа требовал от нее всегда выглядеть преуспевающей леди, одеваться согласно моде, безукоризненно соблюдать этикет и уметь вести беседу в кругу ей подобных. Этому служили строгие диеты, изнурительный фитнес, салоны красоты, модные бутики и клубы по интересам, в которые простым людям входа не было.
Рассказывала Галина о бедах своей хозяйки с превеликим удовольствием:
— К Митеньке мама приходит в специальном костюмчике розового цвета, чтобы сына очаровать своей материнской аурой. За час, отведенный для встречи, она читает мальчику книжку, потом они рассматривают журнал на английском языке и в заключение съедают по одному десерту. Самое странное, что нашему мальчику даже не хочется шалить, да и шалить ему не с кем. Его в садик отдать нельзя, настолько он не приспособлен к жизни вне «царского села». Знаешь, Верочка, — тут Галина сделала многозначительную паузу, — Митюша просит меня его забрать к себе, быть его мамой, а куда я его заберу? Бывало, прижмется ко мне, как воробышек, в глаза глядит, а я кто такая? Дипломированная поломойка. Жалко ребенка, через два года ему исполнится 7 лет, и отправят его по этапу за границу для учебы в закрытом интернате. Тут ничего не попишешь, такая у него судьба.
— Домострой какой-то. Розовый костюмчик? Интернат? Допустить, чтобы собственный ребенок рос как сирота казанская? Нет, это уже слишком!
— Вера, ты ешь эти сдобные булочки, таких воздушных булочек ты у себя в Бельгии днем с огнем не отыщешь! Как ты исхудала за границей… правда, но только на лицо. Так вот, наша хозяйка разве о сыне думает? У нее и своих проблем хватает! Недавно она такие кренделя выкидывала, что все диву давались! Влюбилась наша Машуня в какого-то заезжего русского Стивена Сигала, а как слухи об этой интрижки дошли до Кремля, то наш хозяин такой в доме разгон учинил, что вся прислуга по углам разбежалась и сидела там до конца рабочей смены. Вера, ты не понимаешь всей ситуации, ведь разойтись с мужем она не имеет права, так что люби-не люби, а жить всем хочется, особенно Машиным родственникам. Не зря говорят, что муж и жена — одна сатана, так что к ночи они помирились, поцеловались и отправились спать, а спят они в разных спальнях. Зато на следующий день целое представление разыгралось в огородике, где хозяйка цветы выращивает. Наша Машуня так сурово тяпкой землю долбила, что у садовника мигрень началась. Верочка, какие у нашей хозяйки могут быть подружки? Не положено женам сильных мира сего общение с простыми смертными. А за утешением Машенька к нашей поварихе бежит, чьи сдобные булочки ты сейчас, Верочка, кушаешь. Наша повариха, Надежда, — продолжила Галина рассказывать дворцовые новости, но уже без пренебрежительного тона, — слова такие знает, от которых сердечные раны исцеляются. В общем, ясновидящая она. Вера, тебе еще чайку налить?
— Налей, только мне бы чай погорячей. Спасибо, люблю я горячий свежий чай, и булочки очень вкусные, давно я такую выпечку не ела. Жалко мне вашу хозяйку, детей ее жалко.
— Машку-то жалеть не надо, что хотела, то и получила. Такая ее доля «рублевская»… А как у тебя дела там, за границей?
У Веры не было настроения откровенничать, и она обошлась перечислением некоторых событий, но без подробностей, но Галина сделала правильные выводы, удовлетворившие ее любопытство.
— А что я тебе говорила? Везде хорошо, где нас нет. Ох и простодушная ты, Вера. В кого ты только такая?
После ужина Саша захотел поговорить с сестрой о жизни наедине. Они сидели на лавочке в скверике для прислуги и не спеша находили тему для разговоров, вернее, находила эту тему одна Вера, потому что ее брат предпочитал беседовать молча. Вдруг перед ними пробежала огромная крыса.
— Крыса! Там крыса пробежала! — закричала Вера в ужасе, указывая, в каком направлении скрылась эта противная бестия.
— Успокойся. Это не крыса, а кошка Марсельеза. Она жрет целый день, а потом гадит в каждом углу. За эту вонючку хозяева отдали баснословные деньги, так что Марсельеза золотом какает.
Появление кошки-крысы развеселило брата с сестрой, разговор между ними пошел свободнее.
— Саша, почему вы переехали из Калининграда в Москву? Ведь в Калининграде у тебя было успешное дело по доставке продуктов в городские ларьки.
— Да, дело пошло хорошо, хоть я и делал работу медленно, но тщательно и честно. Понимаешь, Славика взяли на работу в министерство, а моя Галя не могла отпустить сына в Москву одного, поэтому мы продали квартиру в Калининграде и купили другую в московских пригородах, а эту работу мы имеем с подачи нашей знакомой Маргариты, и теперь я на хозяйстве, мне хозяева доверяют, а Галина в доме убирается. Завтра приедет Марина и Славик. Марина преподает английский язык, а Слава наконец-то познакомился с девушкой.
— Помнишь, как ты мне говорил, что надо капитал вкладывать в своих детей? Это был твой жизненный постулат, он себя оправдал?
— Трудно мне об этом судить. За одно переживаю — что я не дал детям любви.
— Почему ты работаешь домоправителем? Саша, в тебе ведь столько талантов!
— С моими талантами только дома сидеть. Зарплата служащего в нашей стране унижает человека. Вот если бы мне взять кредит и дело развернуть, как мой сосед… Он в Таджикистан отправил вагон со спичками, а обратно в Москву пришел вагон с табаком. Ты сама понимаешь, табак есть табак, он любой запах отгонит. Вера, за одну такую сделку сосед заработал миллион рублей. Я не могу взять кредит, я безработный, а ты в Бельгии взяла бы деньги у Арсеена, и мы бы с тобой раскрутили дело на миллионы.
С тяжелым сердцем Вера уезжала из Москвы к родителям. С каким бы удовольствием она одолжила брату деньги Арсеена, чтобы видеть брата вновь «на белом коне», но эти деньги ей не принадлежали.
В родительский дом Вера приехала, не улыбаясь, там она почувствовала себя так же, как чувствовал себя Гулливер в стране лилипутов. Все в родительском доме уменьшилось, как бы усохло в размерах. Верины постаревшие родители хоть и стали ниже ростом, но характер имели прежний: маму не переспоришь, а от папы и слова одобрения не дождешься.
Прежде всего ее родители хотели знать все подробности из жизни своей дочери и внуков за границей. Вера рассказывала свои истории, которые родители уже знали по ее письмам, но от этого их внимание не уменьшилось. Вживую рассказанные истории всегда быстрее доходят до сердца. Хотя она старалась говорить только правду о пережитых событиях, но правду не обязательно показывать со всех сторон.
Беречь имидж своего бельгийского мужа уже не было необходимости, но разве осмелишься сказать правильным родителям о том, как однажды Арсеен огорошил Веру предложением найти себе любовника.
Нежные объятия супруга всегда требовали продолжения близости, а близости не было, поэтому порочное предложение мужа открывало Вере двери к источнику запретного соблазна и наслаждения. Желание любить, если не мужа, то хотя бы любовника, уже не пугало, а, наоборот, интриговало. Она никогда не расскажет родителям, как сама ступила на грешный путь.
Это случилось незадолго до ее поездки в Казахстан.
Как-то вечером незнакомый человек по телефону предложил Вере встретиться.
— Добрый день, с вами говорит Берт.
— Господин, мы с вами знакомы? Хорошо, значит, мы с вами не знакомы, тогда кто вам дал мой номер телефона?
— Светлана, ваша знакомая, она моет подъезды у меня в домах. Она дала мне ваш номер телефона и рассказывала о вас много интересного.
Тут Вера сообразила, о ком идет речь. Светлана танцевала в русском театре и была не только талантливой танцовщицей, но и активным борцом за гуманное отношение бельгийских властей к мигрантам из разных стран, участвуя в митингах за скорейшую регулизацию. Может быть, Света как-то радела за Веру, несчастную в браке, а может быть, просто хотела угодить своему работодателю и потому дала Берту ее номер телефона.
— Я вас услышала, Берт. Я знаю Светлану, но что вам от меня нужно?
— Давайте встретимся и проведем вместе время.
Вера согласилась, потому что ей самой уже давно хотелось перемен в личной жизни, на которые ей намекал даже муж. Чем черт не шутит, может быть, это судьба приготовила ей шанс попробовать вкус жизни с теневой стороны.
Встреча произошла в одной из комнат студентов, уехавших домой на пасхальные каникулы.
Оказалось, что Берт работал заместителем директора тюрьмы, а в свободное время следил за домами, где жили студенты, хотя эти дома принадлежали не ему, а его чернокожей супруге, которая на эти дни уехала погостить в Лондон.
Берт вел Веру по узким коридорам и темным лестницам, он все время к чему-то прислушивался и приглядывался. Вскоре и Вера тоже непроизвольно стала озираться по сторонам, словно за ними велась слежка, хотя в доме никого, кроме их двоих, не было, но до ожидаемого женщиной чаепития и дружеской беседы дело не дошло.
Даже вспоминать эту первую и последнюю встречу в чужой постели с чужим мужем было так противно, что этот факт близости с рыжим Бертом женщина вычеркнула из своей памяти раз и навсегда.
Вера не говорила родителям и о том, что произошло с Танюшей. Зачем? Ведь былую Танюшу уже не вернешь.
— Мама, моя Таня страдает повышенной утомляемостью центральной нервной системы, поэтому ее положили в больницу на обследование, в психиатрическое отделение.
Но Римму не проведешь на мякине!
— Подожди, Вера, что за такая слабость ЦНС в ее возрасте?
— Ох, мама, давай подождем результатов обследования.
— Что за глупость такая? Зачем на ребенка так наговаривать? Витаминов ей не хватает. Витаминов группы В и А.
— Римма, ну не мешай дочери говорить, — перебил жену Володя, и Вера тут же переревела разговор на другую тему, желая поговорить о своих клиентах, у которых она убирала.
Она рассказывала о заботливом Роберте.
— Это чудесный, добрейший человек! — говорила Вера с энтузиазмом. — Я с ним, как за каменной стеной. Мы вместе делаем покупки, а в выходные он возит нас с Эмили в парки. Однажды мы целый час простояли в очереди, чтобы прокатиться на американских горках, от которых меня заранее тошнило. Когда же подошла наша очередь, то в поезд сел только несчастный Роберт, потому что Эмили не пропустили из-за того, что была мала ростом для такого головокружительного аттракциона, а я не могла ее оставить одну. Представляете, что Роберт испытал на этих горках?! Правда, смешно?
— Совсем не смешно. Твой Роберт — просто добрый самаритянин! А какие у вас отношения с ним и сколько ему лет? — заинтересовалась с тревогой Римма, и Вера поняла, что она опять не в теме, а без царя в голове, трудно человеку общаться с родителями.
— Мама, отношения у нас дружеские и очень нравственные, если ты об этом. Он ваш ровесник.
— Да? Хорошо, передавай ему привет. Мы будем молиться за него.
Разговоры разговорами, а жизнь в гостях всегда проходит быстрее, чем этого хотелось.
С каким удовольствием Вера ездила на родительскую дачу на стареньких папиных жигулях! Папа видел плохо, но под чутким руководством мамы он смело проезжал по всему городу, не боясь быть раздавленным снующими без всяких правил иномарками. Вот где Вера воочию увидела силу маминой молитвы! Мамина молитва прерывалась только тогда, когда она давала папе инструкции:
— Налево! Ну и что, что там яма?! Яму можно объехать… если ехать осторожно! Господи, будь к нам милостивым и веди нас твоими путями…
Вера тоже видела эту яму посередине дороги, из нее торчали голые ветки. Не увидеть эту пробоину было просто нельзя, а объехать — практически невозможно.
Когда машину тряхнуло, мама слегка ударилась головой о переднее стекло.
— Володя, ты с ума сошел? Куда ты так разогнался? Сразу на кладбище? Ты что, хочешь нас с дочерью угробить?
Когда Вера взглянула на спидометр, то стрелка показывала 40 км/ч.
— Папа, а почему ты все время едешь по средней полосе? — спросила она отца, а недовольные водители рассерженно гудели со всех сторон.
— Вера, прекрати немедленно отвлекать папу глупыми вопросами, — ответила вместо отца мама, и на этом расспросы закончились.
Выйдя из опасной зоны на дачную дорогу, папа объяснил Вере, что ездить по средней полосе выгодно старому человеку с плохим зрением, потому что в этом случае другие машины имеют возможность более свободно маневрировать при обгоне.
Родители экономили каждую копейку, так как их пенсии в те годы была урезаны до минимума. В городе было страшно ходить из-за произвола бандитов, особенно после 7 часов вечера, а на улицах и в домах систематически отключали свет. Казалось, что темнота, нищета и страх стали символом перестройки. Между домами в поисках съестного бродили вместе с дворнягами нищие, в кустах валялись бездомные люди. В магазинах продавцы привычно обманывали покупателей, поэтому покупатели вели себя у прилавка недоверчиво, как бы находясь в стане врага. Все мамины знакомые еле-еле сводили концы с концами, и как им это удавалось, трудно было понять.
Каждый день к маме приходила Сауле, она ставила родителям капельницы, установленные на швабрах, и мило беседовала с родителями, а главное, что она никогда не торопилась домой. Вера поражалась терпению этой незнакомой ей казашки и потом пришла к выводу, что за хорошие деньги она бы тоже смогла по-родственному относиться к чужим старикам.
— Мама, сколько ты ей платишь в день за капельницу?
— Нисколько. Не удивляйся, Сауле так служит Христу. Ее муж — проповедник Абай, он врач, но ушел из больницы, чтобы служить Богу. Ты знаешь, сколько у них детей подрастает? Пять!
Вера словно поперхнулась этой новостью.
— Сауле — и пять детей?! Она выглядит девушкой на выданье.
Мама все-таки платила этой «святоше»! Она заворачивала дрожащий кусок холодца сначала в фольгу, а потом в газетку советских времен, которые хранила как зеницу ока, а Сауле не только не брезговала взять пакет с холодцом, сверенным мамой, но и сердечно благодарила за доброту. Вера никогда бы не взяла кусок чужого холодца, как бы ее ни уговаривали, а Сауле взяла, потому что верила в Бога, но Бога она не упоминала ни словом, ни намеком.
Вера с первого дня своего приезда в родительский дом расставила все точки над i:
— Мама, запомни: я православная женщина! Я не позволю никому давить на меня. Я твердо стою в православной вере!
— А надо бы твердо стоять в вере во Христа! — с таким же напором ответила дочери Римма и воззвала к дочерней совести: — Когда вы с братом уехали, кто о нас с папой заботился? Не ты и не Саша, а наши братья и сестры по вере. Каждое воскресное служение вся церковь за вас молилась. Господь ответил на наши молитвы, и ты приехала. Слава Господу! Будь благодарна, и сказать «спасибо» нашему пастору и всей церкви — твой дочерний долг.
За шесть лет разлуки родители состарились, мамино лицо покрылось сетью морщинок, напоминающих иероглифы на древнем пергаменте, но, когда она улыбалась, морщинки расправлялись, и ее синие глаза по-прежнему сияли энтузиазмом руководить мужем, детьми и всем миром.
Папе нравился мамин боевой характер. Он бодрился, хотя его тело предательски слабело, но его зачесанные назад седые волосы своевольной волной поднимались над высоким лбом. Свою старость он принимал спокойно, стараясь ей не поддаваться.
— Верочка, мы с мамой всю жизнь трудились. Нам не стыдно оглядываться назад. Мы не торопим старость, она сама приходит к нам. Пастырь Дэн в нашей церкви говорит такие слова, от которых молодеют и старики.
— Папа, уж не агитировать ты меня собрался? И какие такие слова говорит ваш пастор Дэн?
— Это он не от себя говорит, эти слова говорил сам Господь Иисус: «Прежде всего ищите царствие Божие, а остальное приложится». Ты спросила — я ответил. Я как твой отец несу ответственность за твои убеждения, главное, чтобы они были истинными, тогда никакая агитация тебе не страшна.
Этот разговор с отцом происходил на кухне, когда мама в коридоре говорила по телефону, а говорить с подругами она могла часами, тогда как Вера в Бельгии считала каждую минуту, чтобы не разориться вовсе.
Последние дни отпуска приближали разлуку. Вера вылетала в Бельгию в ночь на понедельник, а утром воскресного дня ей пришлось два часа просидеть в первом ряду пресвитерианской христианской церкви, которая называлась «Радость», рядом со своими родителями. Это были два самых скучных часа за последние 6 лет. Дождавшись окончания службы, она поблагодарила верующих за внимательное отношение к ее родителям и за их молитвы, родители были очень довольны ее выступлением.
Вечером надо было собираться в Бельгию, а к маме пришел гость, которого звали Владимир. За ужином Владимир вел себя как у себя дома, а это был не его дом, и Веру это очень раздражало. Она вызвала маму в спальню на разговор с глазу на глаз.
— Что делает этот Владимир у нас дома, когда мне надо еще собрать чемоданы?
— Владимир работает электриком, и к нам он пришел по моей просьбе, — спокойно ответила Римма дочери, она умела держать удары, но потом добавила уже помягче: — Владимир — лидер нашей христианской ячейки и пришел к нам, чтобы отвезти тебя на нашей машине в аэропорт, потому что ночью папа плохо видит.
— И сколько стоит этот электрик на ночь? — с ехидцей в голосе спросила Вера.
— Во-первых, будь, пожалуйста, повежливей с нашими гостями. Не такси же тебе вызывать. А во-вторых, Владимир нам помогает бесплатно, ибо так он служит Господу. Ему важны не деньги, а возможность поговорить об Иисусе.
Отужинав, Володя привычно отправился к себе в спальню, чтобы читать Библию, он был явно не в духе. Тянуть Веру на аркане к Иисусу Христу, как это делала Римма, он считал неправильным, но как правильно, сам он не знал. Рассказывать дочери о Боге должен был он, как отец, еще с детства, а теперь как открыть уже взрослой дочери то, что он понял в последние годы, изучая Божье слово? Как сказать Вере, что то, чему они ее учили, было ошибкой, потому что любая жизнь без веры в Господа Христа, добропорядочная или бедственная, обречена на провал, что без Божьей любви человеку не быть поистине счастливым? Он видел, как Вера озлобилась на этот мир, она напоминала прирученного зверька, которого бросили хозяева и которому теперь уже все равно, кого кусать. В тот поздний вечер Володя не столько читал Библию, сколько молился, и молился за тех, кого любил.
После ухода папы поднялась из-за стола и Вера. Убирая посуду, она недовольно поглядывала на гостя, который бросил свою семью, чтобы выслужиться перед ее мамой, а та как ни в чем не бывало вытащила из сумки какие-то газетные кульки со свежей дачной зеленью и принялась отделять укроп от лука, а лук — от зеленого чеснока, при этом она задавала Владимиру «каверзные» вопросы, ответы на которые знала сама.
Вере подумалось, что раньше в списках маминых друзей числились врачи да инженеры, а теперь у нее в друзьях был какой-то электрик. Найти логику в произошедших переменах в мировоззрении родителей не было ни желания, ни сил, ни времени, ибо ей предстояло еще собрать чемодан перед отъездом.
Когда посуда была перемыта и Вера повесила посудное полотенце на крючок, Владимир прервал беседу с ее мамой и обратился к ней, как к хорошей знакомой:
— Вера, вы знаете, что Иисус, наш Господь, вас любит?
Сначала она хотела промолчать, но поддалась тому страстному желанию, которое сдерживала целый вечер, — указать электрику Владимиру на его беспардонность: в чужом доме устраивать свои порядки, и ответила в резком тоне:
— Владимир, это вас Иисус любит, даже не любит, а обожает. Как-то у вас все так гладко получается?! Вы, Владимир, пили водку, гуляли от жены, сквернословили направо и налево, и вдруг на вас сошел «святой дух», да не просто сошел, а оторвал вас от земли! Замечательно! Вы стали верующим, и все в жизни у вас стало случаться по щучьему велению, по вашему хотению! Чтобы ни случилось, вам все в радость, ногу сломали, зато на больничной койке всю Библию залпом прочитали. Может быть, вы и Иисуса Христа мимоходом встретили где-нибудь… на футболе или в магазине? Слишком у вас все просто получается, просто чудо за чудом!
Видя мамин испепеляющий взгляд, Вера захотела скорейшим образом сбежать из кухни, но Владимир не думал обижаться.
— А знаете, вы правы. Встреча с Иисусом Христом — всегда чудо, и это чудо произошло в моей жизни. Иисус любит и вас!
— Опять? Вам не надоело повторяться? Господь любит меня? Никому не пожелаю такой любви! Вам просто хочется меня задеть, и у вас это получилось! Как говорят у нас на катехизисе: «Бог страдал и нам страдать повелел». Это мне понятно, эту правду я на себе испытала. А вы говорите, что Иисус меня любит. Лучше бы он не столько меня любил, сколько пожалел бы меня и детей моих, и моих родителей.
Тут Владимир приподнялся со стула и протянул Вере шариковую ручку.
Мама головы не поднимала от своей петрушки и укропа, но Вера чувствовала, что творилось у нее на сердце, поэтому не стала артачиться. Она вздохнула и хотела было взять предложенную Владимиром шариковую ручку, как бы в примирение, но мужчина ручку не отдавал, а сам приговаривал: «Пожалуйста, возьмите эту ручку. Берите ее, она ваша. Что ж вы ее не берете?!».
Когда Вере эта канитель с ручкой надоела, и она хотела покинуть маму и ее гостя, Владимир сказал то, что ей трудно было понять, куда это он клонит.
— Вера, я просил вас взять ручку, а сам ее не отдавал. Так и вы в жизни ухватились за свои проблемы, а сами у Бога помощи просите. Господь рад бы вам помочь, только вы свои проблемы ему не доверяете, вам они дороги! Вера, я думаю, вы привыкли страдать, это ваша привычка, и поэтому вы, как собственность, держите ваши проблемы и никому их не доверяете, даже Богу.
— Я? Я не доверяю Богу свои проблемы?
— Если бы вы Богу доверяли, то были бы сейчас спокойны и счастливы.
— Хорошо, а вот моя мама? Она только и знает, что целый день просить о чем-то Бога, в суете просит! Вот ключи у нее потерялись, а она: «Господи, помоги мне ключи найти!», а то сидит на кухне и шепчет: «Помоги, Иисус, чтобы молоко не пригорело». Бог ведь не дойная корова!
Что-то случилось с Верой в тот момент, ей стало до слез обидно за себя, за свою несчастную жизнь и одновременно смущала собственная открытость перед этим человеком.
— Вера, я не понял, что вы имеете в виду, говоря «просить всуе»?
— Если обращаться к Богу, то надо подготовиться, очиститься душой. Для молитв есть молитвенные места, церкви, иконы. И разве это хорошо — беспокоить Бога по пустякам?
Тут Владимир равнодушно отвернулся от говорящей женщины и, глядя в окно, стал звать ее по имени, словно она находится не на кухне, а где-то далеко: «Вера... Вера… Ну Вера. Вера!»
Что это еще за концерт? Кому понравится то, что вытворял этот человек на чужой кухне?! В который раз Вера подалась к выходу, но опять Владимир ее задержал у порога.
— Вот, я вас звал всуе, и вам это надоело. Так же и Богу: когда мы Его зовем без причины, то Он сердится. А ваша мама зовет его тогда, когда ей нужна Божья помощь. Пусть это маленькое дело, но Богу нравится помогать людям в их делах. Это как бы призывать Господа в свою жизнь.
— Так что, Бог на меня сердится или он меня любит?
— Вера, Христос вас любит...
То, о чем дальше проходила беседа, для Веры уже не имело особого значения, потому что ей было нужно время для осознания той любви, от которой ее исстрадавшееся сердце вдруг запело само по себе.
***
Самолет уже пролетал над Германией, пришла пора возвращаться в свою реальную жизнь. Во время посадки самолета в Брюсселе Вере опять припомнились две маленькие одинокие фигурки ее родителей, смотревших ей вслед, и тепло их молитвенного напутствия грело ее душу и по прибытии в Бельгию.
Реальная жизни была дома такова, что Верино сердце смолкло и боялось даже пикнуть.
Кобе и Кате отказывали в проживании в съемной квартире в 5 квадратных метров. Они готовились к переезду, но сами не знали куда, потому что безработным нелегалам квартиры не сдавали.
Эмили росла как перекати-поле, что хотела, то и творила, зато росла самостоятельной девочкой, которую в свободное от работы время воспитывала бабушка.
Вера старалась забирать внучку на выходные к себе, поэтому теперь они вдвоем по субботам работали у Роберта, а по воскресеньям он их вывозил, когда в парки, когда на море.
Однажды на прогулке у моря Эмили пришла к выводу, что мама ее не любит.
— Как бы не так, Эмили! Твоя мама тебя очень любит! Не забывай, что твоя мама — моя дочь.
Вера говорила с Эмили на нидерландском языке, чтобы облегчить девочке процесс адаптации к школе.
— Бабушка, я люблю маму тоже, но она не гуляет со мной, как ты!
— А чем я тебе нехороша?!
— Ты есть моя бабушка, а дети на каникулах гуляют со своими мамой и папой!
— Это ты хитришь. Посмотри, вон девочка тоже прогуливается со своей бабушкой, и ей это очень нравится.
— Она плачет, значит, не нравится.
И вправду, пожилая женщина катила по набережной детскую колясочку, в которой, не умолкая, орало дитя, и прохожие неодобрительно смотрели ей вслед.
— Эмили, будь взрослой девочкой. Родители этого капризного ребенка работают, чтобы заработать деньги на жилье. Ты уже большая. Ты умей радоваться тому, что имеешь крышу над головой, добрую бабушку, и не забывай помогать маме, чтобы у нее было хорошее настроение.
Таню готовили к выписке из психиатрического отделения с непонятным диагнозом, в основе которого выставлялась «психическая травма». Вите тоже был поставлен диагноз «психическая травма», и виновником этих травм был признан Арсеен, который в то время воевал с врачами за досрочное освобождение из комфорта закрытого лечебного учреждения.
Зато на работе у Веры все шло своим чередом.
После пребывания на родине Вера молилась не только перед иконами, но и во время велосипедных рейдов по адресам своих клиентов, когда она проезжала в одиночестве между полями, она молилась громко, поглядывая в небо, где находился, по словам мамы, Божий царственный трон. Женщине понравилось во время езды разговаривать с Иисусом Христом, но она долго не решалась молиться о себе самой, пока однажды, в ясный погожий день, когда белоснежные облака парадом ходили по синему небу, а между ними проглядывало яркое лучезарное солнышко, молитва о себе самой сама не коснулась ее сердца.
«Бог, Отец небесный, я твоя Ева. Ты не захотел, чтобы Адам жил один, и дал ему женщину. Тем более ты не хочешь, чтобы и Ева скиталась одна по земле, как я. Если я, твоя Ева, жива, то жив и мой Адам. Дай нам найти друг друга. Во имя Иисуса Христа молюсь я».
С тех пор молиться, сидя на велосипеде, стало ее доброй привычкой.
***
В последнее время Ронни одолела лень, и он без всякого угрызения совести тратил свое время, часами просиживая у своего компьютера, а в перерывах курил на балконе, уютно расположившись в садовом кресле. Раздумывая о жизни, он не понимал, что мешает ему быть счастливым и богатым, как Али-Баба или Джеймс Бонд.
Находясь на пенсии, он чувствовал себя еще достаточно крепким, чтобы свершать великие дела, только в его помощи никто не нуждался. Женщины хоть и роились вокруг с надеждой затащить его в свое гнездышко, но безрезультатно.
Пространство вокруг Ронни было прочно занято Иолантой. Эта женщина с успехом могла бы заменить ему сторожевого пса: у нее были отменный нюх, крепкая хватка, собачья преданность хозяину, которого делить ни с кем она не собиралась. Иоланта имела свой собственный дом, но жила с Ронни, чтобы ему не было скучно.
Между тем Де Гроте уже продал дом в Голландии и обосновался в курортной квартире у самого северного канала, на морском побережье Бельгии, где собирался встречать свою старость, но только не с Иолантой, а с кем, он и сам не знал, а пока с интересом Ронни наблюдал, как Иоланта злилась на Лилиан, которая купила однокомнатную квартирку в том же подъезде, что и он, но не решалась даже посмотреть в его сторону при живой Иоланте.
Зато Диан, бывшая коллега господина Де Гроте, Иоланту совершенно не боялась, как-никак она являлась офицером, которая уже полгода находилась в отпуске по болезни. Эта болезнь в простонародье называется разбитым сердцем, а по-научному — депрессией, вызванной разводом с нелюбимым мужем, который оставил ей дом и очень приличный счет в банке, благодаря чему разведенная женщина тоже купила себе квартиру для отдыха на побережье, в соседнем с Де Гроте подъезде.
Ронни и в голову не приходила мысль, что своим отказом поцеловать Диан, еще во время своей службы спасателем, он ранил сердце женщины насквозь, а его преждевременный уход на пенсию был расценен женщиной как предательство, которое простить трудно, а забыть нельзя.
Еще до того, как Диан купила квартиру на побережье, Ронни по ее просьбе снял номер в отеле на Голландском побережье. Он встретил ее на вокзале и с комфортом отвез в уютный номер с видом на море. Женщина захотела отдохнуть с дороги, и не так просто, а в голом виде и в постели.
— Это ты куда собрался?! — возмутилась Диан, видя, что Ронни направился к выходу. — Я заказала отель для нас с тобой! Разве это не понятно?
— Диан, мне понятно одно — что мне пора домой. Ты ошиблась, с Иолантой мы не расстались, а ее мне хватит до скончания века!
— Ронни… зачем все так усложнять в жизни? Ведь мы живем одним днем, и сейчас мы одни. Я богатая свободная женщина, ты умный и респектабельный мужчина, и все складывается к тому, чтобы быть нам с тобой счастливой парой!
— Диан, ты не первая богатая, кто меня озолотить пытается… но мне домой пора, Иоланта к ужину ждет. На ужин у нас тушеные свиные ребрышки, а завтра я покупаю себе яхту! Прощай, и хорошего отдыха.
Это было время, когда Де Гроте успешно транжирил свое наследство, а Иоланта ему в этом помогала. Ронни развлекал себя покупками и путешествовал по свету, а Иоланта его поощряла, а заодно готовила, стирала, убирала и следовала за ним по пятам, что и удержало мужчину от кругосветного плаванья на собственной яхте.
Иногда Ронни ненастойчиво, но намекал, что пора бы и честь знать, то есть пришло время платить любовнице за жилье, но мудрая женщина не обижалась, какие могут быть обиды? Она спокойно уходила, а Ронни тут же заболевал, ему становилось скучно, и он сам звал Иоланту обратно, так как всегда нуждался в женском уходе.
Но однажды Иоланта перешла границы и набросилась на миловидную итальянку, с которой познакомился Ронни, и на глазах у всего кемпинга выгнала ее вон, чтобы та не засматривалась на чужих любовников. Тогда он ей купил билет на самолет в Бельгию в один конец, а сам продолжал свое путешествие по Балканам, но по возращении домой простудился и вновь примирился с Иолантой.
Год за годом проходили чередой, наследство не привнесло никакой радости в жизнь Де Гроте, а только одно сожаление, что оно ушло, как песок сквозь пальцы, оставив только воспоминания о том, что оно было.
В последний год мужчина все чаще задумывался о жизни, и вдруг им овладел испуг, потому что не знал, что ждать ему от жизни, словно у него украли будущее.
Глава 3
Свобода! Как желанна она для преступника, отбывающего заключение! Не менее желанна свобода и для пациента закрытого лечебного заведения для психических больных.
Неделю назад Вера поддалась на уговоры мужа и дала расписку о том, что согласна ухаживать за ним в домашних условиях. И теперь Арсеен каждый день торопил время и не обращал внимания на своего соседа, пугающего изо дня в день свою мамашу бреднями о самоубийстве!
И вот настал день выписки.
Забрать Вериного мужа из больницы согласился только Роберт. Арсеен весело распрощался с угрюмым соседом по палате, с ворчливой нянечкой и вышел на свободу, а Вера еле дотащила его тяжелую дорожную сумку, поднатужившись, закинула ее в багажник автомобиля, а на следующий день она уже тащила эту сумку обратно, ибо больничные полотенца, чужие покрывала, чьи-то пижамные брюки и носовые платки с вышитыми на них инициалами были ей в доме не нужны.
Первые три дня дома Арсеен провел инспекцию своего дома, проверил, и, убедившись в том, что дом хранит верность своему хозяину, он на всякий случай проплакал в нем каждый угол.
Теперь мужчина ревновал дом к той, которая столько месяцев жила в его отсутствие. Порядок, наведенный ею, мешал ему чувствовать себя полноправным хозяином, а вещи жены и детей казались ему теперь лишними, как и они сами. Еще в больнице мужчина твердо решил, что не нуждается в уходе Веры, если она собирается посягнуть на его собственный дом.
Адвокат навещала Арсеена в больнице вместо дочерей, и при последнем визите она задавала ему вопрос за вопросом: «На какие деньги твоя супруга поехала в Россию?», «Как на зарплату уборщицы возможно содержать семью и еще оплачивать жизнь уже совершеннолетних детей?», «На какие деньги твоя жена сняла курортную квартиру для недельного отдыха у моря?». Отвечать на эти вопросы не требовалось, они задавались для того, чтобы ее подопечный поразмышлял над ними на досуге.
В больнице Арсеен много не думал, а дома он с ходу принялся искать тайник, где бы его жена прятала украденные у него деньги. Прежде всего он перерыл ящики с документами и на всякий случай перепрятал свидетельство о браке, чтобы обманувшая его Вера никогда не получила гражданство, а так как ее тайник не находился, то мужчина вымещал свое разочарование искателя клада на Викторе, в котором его раздражало все: и длинные черные волосы, закрывающие правый глаз, и взгляд, полный презрения, и манера скрываться то на чердаке, то в скейтпарке. Единственное, что Арсеену удавалось хорошо, — это ставить подножки пасынку, который на эти проказы отчима обычно не отвечал.
В доме опять становилось неспокойно.
Вера насторожилась, видя, как Арсеен постоянно косился в ее сторону, словно в чем-то подозревает, а ночью ей чудилось, что муж по ночам замышляет что-то недоброе. По утрам это чувство тревоги проходило, но ночью она вновь боялась уснуть рядом с ним. В конце концов, устав от ночных страхов, Вера перешла спать в Танину комнату.
Обследование Тани в психиатрической больнице подходило к завершению. Со слов девочки, у нее подозревали какое-то врожденное заболевание психики, проявляющееся в подростковом возрасте, и Вера была уверена, что это заболевание было спровоцировано приемом наркотиков. Пока дочь находилась в больнице, она могла быть за нее спокойна, но тревога за сына росла.
С приходом Арсеена домой Витя жил в своем доме как партизан. Днями он таился на чердаке, иногда совершая вылазки на кухню, но чаще всего после школы он ожидал прихода мамы в скейтпарке, потому что в ее отсутствие Арсеен нападал на него из-за угла, и тогда начиналась драка, у которой не было свидетелей.
Однажды Арсеен тихо пролез на чердак, но Виктор был уже на чеку и вовремя захлопнул дверцу чердачного отверстия, прищемив отчиму пальцы.
Скрашивало жизнь Веры и Виктора ожидание летних каникул, которые собирались провести у моря, куда Арсеен ехать заранее отказался, и Вера сама сняла и оплатила курортную квартирку для себя и для Вити с Эмили, попросив денег взаймы у Роберта.
До лета было еще далеко, а долги начинали расти.
Как-то в субботу, перед пасхальной неделей, Вера отправилась в банк, чтобы выяснить, почему она не смогла снять деньги с банковой карточки.
— Господин, — обратилась женщина к молодому человеку за окошком, — не могли бы вы мне сказать, почему на этой банковской карте нет денег? Вчера было 146 евро, а сегодня денег на ней нет! Я требую объяснения.
Молодой служащий банка, быстро проанализировав ситуацию, радостно сообщил Вере, что деньги с ее карты ушли на оплату долгов ее супруга. Тут у Веры перехватило дыхание от возмущения.
— По какому праву вы нарушили конфиденциальность моего личного счета?! Чем я теперь буду кормить мою семью и моего мужа в особенности?! Я содержу семью одна. Я специально не дала доверенность мужу, потому что он недееспособный инвалид.
Теперь этот прилизанный клерк не улыбался ей почтительно, а неприлично уставился на нее. Когда за его спиной послышались шаги ответственного банковского работника, он перешел в наступление:
— Так, уважаемая госпожа… Лебедева, долги вашего супруга так или иначе должны быть оплачены, если не вашим мужем, то вами.
Вера поняла, что проиграла. Она огорченно махнула рукой на этот банковский произвол и пошла к Роберту, который занял ей опять деньги, накормил обедом и отвез домой. Открыв дверь своим ключом, Вера и ахнуть забыла: в узком коридоре Арсеен и Виктор избивали друг друга, а в дверном проеме, ведущем в столовую, дрожала от страха малышка Эмили в рубашонке, застегнутой вкривь и вкось. От испуга девочка беспомощно прижимала ладошки к щекам и от страха даже не плакала. Увидев на пороге бабушку, она бросилась к ней, пробежав под ногами дерущихся, и крепко обняла ее за ноги.
— Арсеен, Витя, стоп! — закричала Вера что было силы. — Я звоню в полицию.
Слово «полиция» подействовало на обоих. Виктор оттолкнул от себя отчима и, не глядя на маму, отправился на чердак, но тот сзади вцепился ему в волосы и тут же получил удар локтем в нос. Почувствовав кровь на губах, Арсеен замахал руками, как курица в руках палача. Вера увела мужа в зал и вставила в нос ватные турунды, а ее сын взобрался на чердак, упал на кровать и закрыл голову подушкой, чтобы никто на свете не увидел его слез. Сиротам плакать не полагалось.
Полиция не замедлила прибыть.
Витин глаз заплыл, на его руках и теле были видны следы побоев. Из орлиного носа Арсеена бежали белесые сопли, следов побоев на его теле не оказалось, мужчина вел себя так, словно полицейские агенты приходятся ему кумовьями, и как бы по секрету сообщил одному из них, что скоро он станет свободным мужчиной.
— Что ты сказал? Арсеен, ты говоришь о разводе со мной?! — вскричала Вера от возмущения. — Ты хочешь развода? Так скажи прямо, а не за моей спиной! Ты говорил ведь о любви? Ты меня уговорил… Ты…
Вера осеклась на полуслове, а Арсеен захихикал, подмигивая полицейским, но те находились при исполнении служебных обязанностей и соблюдали свой профессиональный нейтралитет.
Вера открыла ящик с документами, но свидетельства о браке она не нашла. Тогда она кинулась к фотоальбому. Перелистывая страницы, женщина показывала равнодушным полицейским свою историю замужней жизни, пока не нашла фотографии их венчания.
— Смотри, это день нашего венчания в церкви!
Хлоп! Вера быстро закрыла альбом и осторожно положила его на место. Она все поняла, что толку сопротивляться тому, что должно было случиться так или иначе?
Блюстители порядка предупредили главу семьи, чтобы не лез на рожон, и удалились. После их ухода, оказавшись без группы поддержки, Арсеен стал мыть посуду, разбил пару стаканов, успокоился и попытался слезой разжалобить Веру, но привычного участия не дождался. Тогда он отправился оплакивать свою жизнь в спальне, где ждала его мягкая постель и новый порнографический журнал, недавно украденный им из местного супермаркета.
Темнело. Накормив всех ужином, Вера сидела в своем кресле. Тут внучка Эмили нежно прильнула к бабушке, забравшись к ней на колени.
— Давай-ка, пойдем спать, я расскажу сказку про Танечку. Эту сказку когда-то я рассказывала твоей маме, когда она была такой же послушной девочкой, как и ты. Ты не боишься Арсеена?
— Да. Я боюсь. Он хороший. Я его пожалей. У него кровь на нос была.
Вера уложила внучку в свою кровать, и сама прилегла с ней, и перед тем как заснуть, девочка осторожно погладила ручкой бабушкины волосы и тихонько сказала: «Бабушка, я тебя люблю. Моя мама, тебя люблю. Витя, тебя люблю, Таня, тебя люблю, Коба, люблю. Арсеен, тоже люблю. Он больной. Он наша фамилия».
Вера любила ночи на воскресенье, когда можно было войти в тишину дома и подумать о жизни. В эту ночь она внимательно пересматривала фотографии в семейном альбоме, сделанном Арсееном, обиженный храп которого разносился по всему дому.
Спустился с чердака и Витя, ему тоже не спалось. Он сел за стол напротив мамы и ждал момента, чтобы сказать то, что он должен был сказать.
Какое-то время они вдвоем находились как заключенные в зоне безнадежности. Потом Вера пододвинула к Виктору альбом, сделанный руками мужа, и указала на фотографию венчания с Арсееном. Свет от настольной лампы был тусклый, и трудно было разглядеть счастливые лица жениха и невесты.
— Ты знаешь, что Арсеен написал под этой фотографией? Так я тебе прочитаю с переводом на русский язык. «Цирковое представление! Клоун, прочь лапы от моей женщины!» Понимаешь, мое венчание с Арсееном было фальшивым!
— Мама, ты не волнуйся. Это Арсеен уже давно написал.
Витя откинул волосы назад. Он уже не казался беззащитным мальчиком, катание на скейтборде укрепило его тело и волю, в нем проглядывалась мужская взрослость.
— Мама, ты достойна настоящего мужчины. Арсеен — это… недочеловек. С ним ты никогда не будешь счастлива. Оставь его.
Виктор обращался к маме не столько, как к женщине, которая его родила, сколько как к женщине, которая была несчастна и нуждалась в поддержке. Это обескуражило Веру, она всю жизнь скрывала от всех свою женскую ущербность, особенно от детей, а тут ее сын говорил открыто то, что таилось у нее самой в сердце. Виктор был прав, и эта правда ее настораживала.
— Витя, если я уйду от Арсеена, то мы в Бельгии останемся на птичьих правах. После развода я лишусь и желтой карты, а у вас с Таней до сих пор даже желтой карты нет.
— Мама, как ты не понимаешь?! Да никогда ты не получишь гражданство с этим Арсееном!!! Почему все у тебя упирается в документы? Разве ты не поняла до сих пор? Этот… скотина… извини, сделал все, чтобы ты их не получила!
— Витя, не выражайся так грубо. Скотина — это бык в хлеву, а Арсеен — человек с травмированной психикой. Так, хорошо. Успокойся! Что мне делать?
— Мама, у тебя обязательно будет муж, достойный тебя. Только не держись ты за этого… урода. Уйди от него, пока не поздно, он не стоит тебя.
Вера с грустью посмотрела на сына. Он явно что-то недоговаривал, но сейчас ее беспокоила только она сама.
— Где я найду достойного мужчину?
Виктор и задумываться не стал.
— На сайте знакомств. Только, прошу, не на русском.
— Я ничего не понимаю в компьютере...
— Мама, ты достаточно умна, чтобы разобраться, и не только в компьютерах. Я помогу тебе.
— Тогда открой для меня этот сайт знакомств.
— Хорошо. Пойдем наверх, в Танину комнату. Там стоит компьютер, а я тебе помогу, только встречаться ты будешь без меня.
Ночью, как два заговорщика, сидели Вера и ее повзрослевший сын перед горящим экраном компьютера. Сайт знакомств назывался как-то очень заумно, но еще заумнее были вопросы, на которые должна была Вера ответить, как обязательное условие регистрации. Какое-то время пришлось ждать, пока компьютерная программа изучила внутренний мир и внешние данные будущей невесты, чтобы подобрать ей список кандидатов в женихи. На первом месте в этом списке стояли врачи, ученые, учителя и министерские работники. Это польстило Вере, и она наполнилась оптимизмом начать жизнь сначала, а Витя с чувством исполненного долга пошел спать к себе на чердак.
К рассвету было готово и объявление для сайта знакомств: «Простая русская женщина с большими проблемами ищет того единственного мужчину, для которого она станет не балластом, а сокровищем», и это объявление пошло гулять по интернету.
После того как Витя записал маму на сайте знакомств, настроение у обоих заговорщиков стало более доверительным, и вечерами они много говорили о жизни.
Как-то вечером, дождавшись, когда мама прочитала вечернюю молитву перед иконой и села рядом с ним на диван, Витя сказал то, что долго лежало невысказанным на его сердце:
— Мама, я думаю, что только тр;сы в драке хватают противника за волосы. Я убью его, если он еще хоть раз прикоснется к моей голове. Жили бы мы в России, то…
— То мы бы померли там с голоду. Давай я тебя постригу налысо? Не хочешь? Тогда иди спать, сынок. Утро вечера мудренее.
Тем утром Арсеен встал рано, Витя уже ушел в школу, Вера спешила на работу.
— Арсеен, завтрак на столе, а таблетки на хлебнице.
— Ты решила меня отравить лекарствами?
От этих слов женщина пришла в замешательство, но, подумав, что в этом есть какой-то смысл, махнула рукой на мужа, который и так собирался с ней разводиться, и ушла на работу, а Арсеен с аппетитом принялся поглощать свой завтрак, почесывая травмированный нос. Он не любил много думать, решив после еды пригласить к себе доктора и адвоката, а потом опять приняться за поиск клада!
***
Наступил день, когда должен был состояться медсовет, решающий судьбу Татьяны.
Разговор с психиатром, психологом и социологом состоялся в присутствии пациентки и ее мамы. В просторном кабинете, без излишеств, за одним столом с одной стороны восседала врачебная комиссия, а с другой — Таня и Вера.
Сначала был зачитан диагноз, который больше напоминал размышление докторов на вольную тему, а заседание сводилось к тому, что настала пора выписать больную домой, и только Вера понимала, что этого никак нельзя было допустить.
— Поймите меня правильно, — убеждала она комиссию, я не могу забрать дочь к себе, потому что это небезопасно, там живет еще один психический больной. Это мой муж.
— Да, мы пришли к выводам, что ваши дети, Татьяна и Виктор, живут в постоянном страхе перед отчимом. Стресс очень опасен для психического здоровья детей. У ваших детей специалистами была диагностирована психическая травма. Вам, уважаемая госпожа Лебедева, надо менять обстановку. Не забывайте, что это очень важно для здоровья ваших детей.
Сказав эту фразу, Танин лечащий врач довольно сложил руки на животе, давая понять коллегам, что он со своей задачей справился успешно.
— Если у меня обстановка в доме травмирует детей, то помогите мне ее поменять, — обратилась Вера к докторам, взывая к их человечности. — Неужели вы не понимаете, что ваши советы бесполезны?! Вы можете нам помочь, если определите мою дочь в реабилитационный центр, чтобы полностью восстановить травмированную психику дочери! Поймите, я не могу сейчас взять ее домой. Дома я не смогу для Тани создать спокойную обстановку, я работаю на полную ставку, чтобы обеспечить семью едой. Меня дома нет, а мой муж целый день дома, я не могу за ним уследить. Прошу вас, как мать, дайте мне время разрешить мою семейную ситуацию. Я буду платить.
Услышав это, очнулась от равнодушия к своей судьбе и Таня, ведь получалось, что от нее отказались все, включая и маму! Сначала Таню оставил папа, потом Стефан, теперь от нее хочет избавиться и мама, та, которая обязана ее любить! Девушка остро почувствовала себя ничейной. Своего лечащего врача Таня уважала, он обычно задавал ей интересные вопросы, это общение с доктором хоть как-то скрашивало ее больничное уныние, поэтому она обратилась непосредственно к нему:
— Вы посмотрите на мою маму! Она ведь серьезно больна, у нее прогрессирует депрессия, и она становится опасной для общества. Вот о ком надо бы позаботиться врачам вашего отделения, пока моя мама окончательно не сошла с ума. Положите ее на мое место в отделении, а я пойду жить самостоятельно. Я уже взрослая.
Когда внимание врачей обратилось на Веру, то под их профессиональными взглядами женщина мысленно натягивала на себя смирительную рубашку.
О результатах этого заседания комиссии Веру даже не обещали проинформировать, так как Таня совершеннолетняя и могла сама принимать решения.
Это заседание состоялось в пятницу, а в понедельник Танюшу перевели в открытый центр по реабилитации психических пациентов, что находился в Генте.
Только вечером после работы Вера смогла навестить дочь, но в палате на трех человек Танюши не оказалось.
— Боже, что опять случилось с моим несчастным ребенком?
Часы на стене показывали полчетвертого ночи. Голос дочери в телефонной трубке дрожал.
— Мама, что мне делать? Я в Генте. Мне больно. Меня били цепью. Возьми меня к себе.
— Где ты? Таня, с тобой… с тобой… все в порядке?
Сердце в голове у Веры отбивало тревожный набат: бум, бум, бум.
— Мама, забери меня домой!
— Доченька, как? Как я к тебе доберусь? Поезда еще не ходят, ночь на дворе.
Пять минут сбора — и Вера уже поднимается по лестнице на перрон вокзала. В предрассветной тишине ее шаги гулко разносились по округе, словно шаги ночного сторожа в подкованных сапогах: кляц, кляц, кляц. Паника сушила слезы женщины еще до их появления. По расписанию первая электричка приходит только после 5 часов утра.
Через полчаса томительного ожидания Таня позвонила во второй раз.
— Мама, я говорю из телефонного автомата у вокзала.
— Стой там, где стоишь, а я сейчас позвоню в полицию.
Вере нестерпимо хотелось только одного — быть рядом с дочерью.
Через полчаса Таню привезли во Фландегем на полицейской машине. Она понуро сидела в столовой в окружении двух полицейских, один из которых был предпенсионного возраста, а Вера стояла перед представителями закона и умоляла их разобраться в этой непростой ситуации, чтобы не допустить беды, так как хозяин дома, в котором живет она и дети, ее законный супруг, не в состоянии отвечать за свои поступки, но не слезы отчаяния русской женщины подействовали на доброе сердце пожилого агента, а злобное поведение ее супруга, разбуженного шумом в столовой.
Арсеен терпеть не мог полицейских в доме, а на Таню смотрел с той нескрываемой ненавистью, с какой смотрит на очередную жертву сумасшедший человек.
На шее, на спине и на плечах больной девушки виднелись воспаленные покрасневшие следы от ударов велосипедной цепью. Таня как на духу рассказала полицейским историю о том, как она хотела договориться со своим насильником, неким Секиром, чтобы тот дал ей спальное место в его доме, а она в свою очередь обещала забрать свое заявление об изнасиловании. Секир в ночлеге не отказал, но захотел большего от девочки, ведь не зря говорят, что горбатого могила исправит. Когда парень стал домогаться ее силой, Таня под ударами велосипедной цепи сбежала на вокзал и позвонила маме. прося помощи.
Полицейские внимательно выслушали ее рассказ, и пожилой агент решил принять участие в судьбе девушки, от которой отказывалась даже родная мать. После долгих телефонных переговоров ему удалось договориться с администрацией одного оздоровительного учреждения, которое имело хорошую репутацию, и на полицейской машине Таню увезли из дома в общественный приют для психически травмированных людей. Чтобы попасть туда больному человеку, надо было месяцами ждать своей очереди.
Оставалась всего неделя до отъезда на море.
С того дня, когда Вера вступила в ряды русских невест для бельгийских граждан, ее жизнь наполнилась светлой надеждой на изменения в судьбе. С замиранием сердца открывала она почту на своем компьютере, но, увы, никто из высокопоставленных персон, выбранных ей компьютером, не отозвался на Верин призыв. Тогда женщина пошла по более легкому пути и записала себя на русский сайт, и на следующий день на ее почту посыпались письма от кандидатов в женихи всех возрастов и национальностей, но единственным серьезным мужчиной, предлагавшим встречу, был верующий армянин, который проживал в Генте.
Первое свидание проходило в его маленькой квартирке социального дома. Не успела Вера удобно сесть и приготовиться к разговору, как хозяин студии, обещавший угостить ее чаем, появился перед ней абсолютно голым. …То, что торчало у него впереди, под животом, напоминало Вере уменьшенную версию дубинки Ильи Муромца, по типу той, которой он отбивался от натиска половцев. Сдерживая себя, чтобы не закричать, женщина быстренько схватила сумку и медленно попятилась назад, не отрывая взгляда от мужского тела ниже талии. За спиной она нащупала ручку от выходной двери… и, о счастье, дверь быстро открылась. Вырвавшись на улицу, Вера долго не могла отдышаться от пережитого ужаса и презрения к себе. К автобусной остановке она шла с оглядкой, ведь кто знает, что придет в голову обладателю такой мужской плоти?
Утром следующего дня Вера ехала на велосипеде в свой обеденный перерыв, она торопилась успеть по адресу, где убирала после полудня, и ее тихая молитва о встрече с ее Адамом развеивалась ветром на отдельные слова. Конечно, она молилась о детях и о родителях, сокрушаясь, что никто из ее семьи не ходил по воскресеньям в церковь на службу.
— Господь, прости, что не прихожу к тебе на службу. Я не могу оставить Витю одного с Арсееном, а Витя не хочет идти со мной в церковь, потому что там ему, видите ли, темно и душно. Витя давно разучился радоваться. Ты сказал своему Владимиру-электрику, что любишь меня. Я верю, но сколько мне осталось ждать, чтобы я сама увидела Твою любовь ко мне? Я устала ждать и жить без этой любви.
Заканчивала она молитву так, как научила ее мама: «Во имя Иисуса Христа».
Вечером того же дня Вера ликвидировала себя на русском сайте знакомств, потому что некий русский мужчина из Антверпена с иронией высказался по поводу ее отпуска у моря, намекая на то, что труд курортной проститутки очень дорого стоит. На его пожелание «не переработать на пляже» Вера посоветовала наглецу оставить мальчишескую привычку подглядывать за женщинами в раздевалке и заняться делом.
Ночь. Вера сидела перед отключенным компьютером и не спешила идти на покой. Иногда тишину разрывал гул скорых поездов, мигающий свет которых напоминал приветствие инопланетян, а женщина все размышляла о том, как может Господь Христос изменить ее жизнь. С наступлением рассвета она уснула, а утро нового дня приветствовало ее сияющим солнцем, омытым зарей, дуновением свежего ветра из открытого окна и звоном будильника. На работу Вера отправилась как на ежедневный праздник, во время которого полезно отключать телефон.
Было обеденное время, когда позвонила дочь Катя, чтобы огорошить маму плохой новостью:
— Мама, Кобу арестовали.
— Как арестовали? Час от часу не легче! Он продавал наркотики? Его поймали на воровстве? Так за что же Кобу арестовали?
— За все хорошее. Мама, его арестовали как нелегала, разгуливающего по улицам!
После работы Вера помчалась к адвокату, который взялся делать документы Кобы и Кати, чтобы они могли жить в Бельгии.
Адвокат жил на окраине соседнего с Фландегемом городка, утопающего в цветниках, видимо, поэтому и улицы в этом районе носили названия цветов.
Дверь Вере открыл отец адвоката, обрюзгший высокий старик, который, несмотря на свой возраст, имел гордую осанку, и даже его морщины отличались особой аристократичностью.
В прихожей сидели люди, дожидаясь своей очереди пройти к адвокату, вскоре и перед Верой открылась дверь в его кабинет.
Высокий упитанный мужчина за дубовым столом приветствовал ее стоя.
Казалось, что адвокат сошел с полотна Рембрандта, чтобы посмотреть на посетительницу теплым внимательным взглядом карих глаз, мастерски выписанных художником. Все в этом человеке: утонченные черты лица, черные длинные волосы, падающие крупными локонами на широкие покатые плечи, крепкие изящные руки — напоминало Вере знаменитого мореплавателя из далекого Средневековья. Удивительно было то, что знатный мореплаватель в современном мире служил людям адвокатом, которого Вера прозвала Колумбом, читая в его взгляде загадочную историю неразделенной любви.
Улыбка адвоката успокаивала, а умный взгляд давал женщине надежду на понимание ее проблемы. Сидя напротив Колумба в полумраке кабинета, уставленного шкафами, полными увесистых книг, Вере хотелось без всяких клятв говорить только чистую правду.
Колумб выслушал миловидную посетительницу, так горячо защищающую друга ее дочери, и подтвердил, что дело Кобы находится на рассмотрении в Брюсселе, поэтому Коба и его семья имеют право проживать в это время в Бельгии легально. Адвокат тут же позвонил в администрацию Ревеле, и там подтвердили легальность проживания Кобы в Бельгии. Вера поблагодарила Бога за то, что он сохранил на земле таких благородных людей, как этот забытый временем Колумб, и стала готовиться к каникулам.
Курортная деревня, где Вера сняла однокомнатную квартиру для отдыха у моря, напоминала небольшой городок, куда Веру, Виктора и Эмили привез Роберт на своей машине. Арсеен ехать на курорт категорически отказался.
Счастливым курортникам не было тесно в однокомнатной квартире на пятом этаже, в распахнутое окно во всю стену вольно входили небеса. Каждое утро Веру будили крики чаек, а шум моря подтверждал реальность того, что она пребывает в морском раю.
Когда на море приехала и Таня, которую отпустили на выходные из реабилитационного центра, то ей было приготовлено место на балконе, где она спала вместе со Стефаном. Витя днями пропадал в парке для скейтбордистов, но Вера не давала сыну увиливать от своей обязанности присматривать за маленькой Эмили.
— Эмили, ты противная девочка. Ка-ка! Ты маленькая ка-ка!
Казалось, Вите доставляет удовольствие доводить малышку до слез, ибо Эмили не хотела быть «какой», она хотела быть принцессой и пыталась в кулачном бою это право отстоять. Еще девочка любила купаться, словно море было ее колыбелью, и вытащить девочку из воды без насилия было невозможно.
В среду приехал навестить курортников Роберт и пригласил Веру составить ему компанию во время трехчасового плавания на корабле вдоль побережья. Сидя с Робертом за столиком в ресторане, Вера стала замечать на себе странные взгляды участников морского путешествия. Подобные нехорошо любопытные взгляды посторонних людей встречала женщина и раньше, но только теперь она словно впервые увидела себя глазами любопытных прохожих. Они с Робертом выглядели не просто хорошими друзьями, как это было на самом деле, а любовниками.
Волна стыда за не содеянный грех охватила Веру с головой, но она постаралась скрыть от Роберта свое огорчение, чтобы ненароком не обидеть своего верного друга плохим настроением.
За время отсутствия мамы Витя славно справился со своей задачей следить за племянницей, потому что когда Вера вернулась на берег, мальчик беззаботно играл с мячом, а рядом с ним играла с песочком малышка Эмили.
— Витя, как тебе удалось так воспитать Эмили, она спокойно играет на берегу и не рвется в море, а еще с утра она купалась до посинения?
— Мама, Эмили меня достала! Она ныряла в волны, как утка, вниз головой, а я за ней, как спасатель, потом мне это надоело, и я сказал одно волшебное слово!
— Но наша Эмили плохо понимает слово «нельзя»!
— Нет, слово «нельзя» она понимает хорошо, но не исполняет, этому ее должны научить родители, а не ты и не я.
— Витя, не темни. Почему ребенок ведет себя так странно, не подменили ее, часом?
— Мама, Эмили не дура, и она не полезет в воду, если там плавают кровожадные акулы. Она насмотрелась фильмов про акул, которые у людей ноги откусывают. Стоит только сказать «Акула!», как Эмили уже на берегу сидит и строит свои кривобокие домики из песка. Ну да ладно. Вы оставайтесь, а я пошел в парк, там соревнование скейтбордистов скоро начнется. Где твой Роберт?
— Он совсем не мой, он вдовец. Домой Роберт уехал и тебе привет передал.
— Да будет тебе, мама, притворяться, друг он твой.
Долго пришлось потом Вере убеждать внучку Эмили, напуганную акулами, вновь искупаться в море. Когда девочка заходила в воду, постоянно оглядывалась вокруг, потому что она больше доверяла своему любимому дяде, чем любимой бабушке.
Самыми лучшими моментами в эту неделю были походы по утрам в булочную, они доставляли Вере истинное удовольствие. Прежде чем купить хлеб к завтраку, женщина прогуливалась по набережной. Ее душа стремилась взлететь над морем и кружиться вместе с чайками, гортанные крики которых перебивали песчаный шепот набегающей на берег волны.
Туманная даль еще скрывала линию горизонта, а восходящее солнце уже озаряло морское побережье, спеша развеять все туманы и осветить все дали. Вера вдыхала соленый морской воздух, убаюкивалась шумом прибоя, вглядывалась в глубокую синеву неба. В такие моменты она видела свое будущее, и в нем она была счастлива.
Как только летнее солнце, поднявшись над миром, начинало припекать, Вера отправлялась в булочную. Как-то раз она заметила одиноко сидящего на скамейке мужчину приятной наружности, небольшого роста, широкого в плечах, похожего на философа, думающего о недолговечности всего происходящего на земле.
Мужчина курил сигарету и никуда не спешил. Вера даже приостановила шаг, созерцая этот момент реального счастья человека: сидеть на скамейке и любоваться морским пейзажем столько, сколько захочет любоваться его душа.
Как ей захотелось сесть рядом, ощутить тепло его плеча и вместе с ним всматриваться в безоблачную морскую синеву, но… у каждого своя дорога, кому сидеть на скамейке, кому служить своему потомству.
Ронни недовольно взглянул на даму, чье откровенное любопытство мешало его душевному равновесию. Вера покраснела, отвела взгляд и поспешила пройти мимо.
Это был тот короткий момент их знакомства, о котором не нужно помнить, потому что он ничего не решал.
Быстро прошла долгожданная курортная неделя, и в последний день отдыха Эмили хотела скорее обнять свою маму, а Виктор сожалел, что они не могли остаться жить в этом городе навсегда.
***
В последнее время Ронни не любил, когда мешали его раздумью и одиночеству. В то утро на душе было хорошо и спокойно, но самому мужчине это благоденствие начинало приедаться. Мимо прошла одинокая дама, явно курортница, которая, видимо, пыталась узнать в нем своего знакомого, потом по набережной стали бегать веселые дети, и Ронни заскучал. Как только он поднялся со скамейки, тут же вспомнил о боли в пятке. Домой идти не хотелось, там его ждала Иоланта, которой не нужен был секундомер, чтобы четко рассчитать время его передвижения до булочной и обратно.
Завтракали Ронни с Иолантой в молчании. Беседовать с женщиной, которая живет при тебе столько лет, было не о чем. После обеда мужчина посмотрел свои банковские счета, занесенные им в компьютер, и недовольно покосился на Иоланту, которая перебирала бобы к обеду.
— Дорогая, ты понимаешь, что живешь на средства бедного пенсионера? У тебя есть своя квартира в городе, с кредитами ты рассчиталась, так что я тебя не держу. Тебе когда-нибудь бывает стыдно за то, что ты чужой хлеб жуешь?
— Дорогой, все очень просто! Ты один, я одна, а вместе мы дружная семья! Сегодня я готовлю свиные ребрышки, а на завтра давай отправимся во Флоренцию.
Что мог сказать Ронни против? Ведь он любил есть свиные ребрышки с хорошо протушенными в масле бобами, а за ужином Иоланта решила отложить поездку во Флоренцию, потому что ее дочь Мия вместе с зятем пригласили их на выходные в гости.
— Дорогой, я тебе уже говорила, что Мия очень падка на «воробышка» в мужских штанишках, хи-хи?
Эту фразу Ронни понял так, как и должен был понимать. Уже не в первый раз Иоланта ему намекала на то, что она сама и ее доченька любят в сексе разнообразие. По ее мнению, было бы неплохо, если бы Ронни на ночь ушел к ее дочери, а она — к своему зятю.
«Боже, в каком веке мы живем?» — подумалось мужчине, и он сделал вид, что намеки Иоланты являются несмешной шуткой.
Де Гроте за годы, проведенные с Иолантой, уже знал, что со вторым мужем вдова развлекалась таким же манером: она — с зятем, а ее дочь — с отчимом, потому что, с ее слов, такая смена партнеров только укрепляла семью и фамильные взаимоотношения, но, когда Иоланта попросила его «сделать ребеночка» какой-то сорокалетней девственнице, которая к тому же оказалась замужней дамой, он очень возмутился и удалил Иоланту с глаз, и больше они к этой теме не возвращались.
Но, как говорится, обед обедом, а после обеда положен отдых от всего неприятного. Ронни вышел на балкон, сел в кресло и вытянул вольготно ноги, подумав печально о том, что еще порция такой никчемной жизни, в которой он тонул, — и он так же протянет ноги, но уже в гробу.
Скурив три сигарки, Ронни вернулся к своему компьютеру, за которым и просидел до полуночи. Иоланта сладко спала в его кровати, а он продолжал искать в интернете что-нибудь необычное, что бы дало тему для размышления. Он прочитал все новости и пересмотрел все интересные фильмы, переиграл во все знакомые игры. Потом от скуки сделал тест на IQ. Его IQ был 162, но и это не обрадовало мужчину, ибо перспективу своей жизни он сам загубил, когда ушел на пенсию по выслуге лет, ведь никто его не гнал.
Спать не хотелось. Ронни вновь открыл любимый сайт «Набури» — сайт независимых новостей. Неожиданно на экране вместо подборки бесцензурных новостей из Голландии высветилась фигурка взлетающего ангела.
В полнолуние ночь располагает к мистике. От непривычного видения ангела на компьютерном экране Ронни потер руками глаза, но ангел с экрана не улетал. Тогда мужчина осторожно навел на фигуру ангела стрелку и кликнул компьютерной мышкой, не столько от любознательности, сколько от скуки, но тут произошло непредвиденное — компьютерный ангел послал ему сообщение.
«Я Архангел Гавриил, слуга Божий. Молись так: …; и Тому, Кто везде и здесь, скажи: что ты сам хочешь от жизни?»
Вот и все. Ангел исчез с экрана вместе с его сообщением, но Ронни запомнил, какими словами надо молиться. Он вышел на балкон, над головой в звездном изобилии кружилась луна в ореоле золотого цвета. Удобно устроившись в балконном кресле, мужчина задумался о жизни и думал так долго, что чуть не уснул. Повеяло холодком, пролетел над головой самолет, Ронни прислушался к шуму мотора и предположил, что в направлении Англии пролетел Боинг Б-52. Перед тем как отправиться спать, он решил исполнить предписание того, кто беззастенчиво называл себя Архангелом Гавриилом.
— Я молюсь, как сказал мне ангел, … и Тому, Кто везде и здесь, я желаю, чтобы женщина, которую я не люблю, но выгнать не могу, ушла от меня добровольно.
Прошло два дня. День намечался пасмурный, поэтому Ронни проснулся в полдень. Иоланты не было. На столе стоял приготовленный ему завтрак, но самой Иоланты нигде не было видно. На всякий случай мужчина прокричал ее имя и даже заглянул в туалет.
Где Иоланта? Нет! Она ушла? Да! Чудо свершилось и в его жизни!
Дзинь!!! Звонок в дверь! На пороге показалась та, с которой он уже распрощался. Ронни от разочарования пошел бриться. Зато Иоланта крутилась у стола в приподнятом настроении, окрыленная разговором со своей знакомой.
— Знаешь, дорогой, я от тебя ухожу!
Ронни еще не сумел понять эту новость, как вдруг Иоланта стала собирать свои вещи в дорожную сумку. На прощанье она поцеловала Ронни, и дверь за ней захлопнулась, как от сквозняка.
— Не забудь, дорогая, вернуть кольцо моей мамы! — прокричал он ей вслед.
— Принесу, только дай общение, что мы останемся друзьями! Я буду тебя навещать.
Тут Ронни испугался, что если он откажет Иоланте в «дружбе», то она раздумает уходить, поэтому прокричал в ответ: «Дорогая, все что угодно, будем дружить семьями. И прощай!»
Как только лифт с Иолантой с повизгиванием покатился вниз, Ронни уселся за компьютер и вписал себя в сайт знакомств.
Новая подруга обещалась всегда быть лучше прежней.