Под одним небом часть IV

                Дай, судьба, мне нелегкую долю,
                Испытанья любые пошли –
                Болью быть и миллионною долей
                И моей и всеобщей земли!
                Вознесенский Андрей Андреевич
                (1933 — 2010)
                – русский поэт, писатель.
В ЛЕДЯНОЙ ВОДЕ
   Нацистская Германия, оккупировав Европу, 22 июня 1941 года вероломно нарушила границы Советского Союза и начала стремительное наступление. Уже к августу гитлеровские войска, продвигаясь по территории Украинской ССР, захватили множество городов и деревень. Эта участь не миновала и маленькое село Перегоновка, где вместе со своей мамой Афанасией жила шестнадцатилетняя Оля.
   Войска вермахта продолжали движение на восток, вглубь территории СССР. В захваченном селе стремительно таяли ресурсы, начинался голод, а оккупанты тем временем разворачивали маховик массовых репрессий. По доносам пособников они выявляли членов ВКП(б) и советских активистов: людей выволакивали на улицу, подвергали пыткам и казнили. Не зная языка, захватчики полностью полагались на указания местных полицаев.
   Прошёл год тяжёлой оккупации. Осенью 1942 года немецкая комендатура согнала жителей к зданию почты.
   По приказу немецкой биржи труда был оглашён ультиматум о принудительной отправке населения в Рейх.   
   В документе подчёркивалось: «…те, кто укрывает сыновей или дочерей, пригодных для работы на благо процветания немецкой нации, будут расстреляны».
   Зарядили холодные дожди, пронизывающий ветер разносил первый мокрый снег. Оля спряталась у своей тётки Афии в старом, заброшенном погребе за домом, который ещё с сентября наполовину залило водой.
   Третьи сутки полевая жандармерия и полицаи рыскали по селу, вылавливая будущих остарбайтеров: молодых людей вытаскивали из-за печей, выгоняли из сараев.
   Находясь в дальнем углу погреба, по пояс в ледяной воде, закоченевшая и голодная, Оля всё же надеялась, что облавы скоро закончатся и она сможет избежать угона в Германию. «Надо только немного продержаться…» — думала она в темноте и мёрзла.
   К концу третьего дня в нескольких домах немцы обнаружили заболевших тифом.  Захватчики панически боялись заразиться: они мгновенно оцепляли эти избы и безжалостно расстреливали всех находившихся там людей, чтобы остановить эпидемию, поджигали хаты с заболевшими людьми. Страх и ужас охватили маленькое село.
   Афанасия понимала: долго дочка в ледяной воде не выдержит, а если её найдут — расстреляют троих. От соседей своего кума, подавшегося в полицаи, она узнала, что в ночь отправки эшелонов крёстный отец её дочери будет дежурить на посту на окраине села.
   Афанасия, преодолев страх, пошла к нему просить о побеге. Взамен она предложила золотое кольцо — подарок покойного мужа. Полицай согласился. Мать приняла окончательное решение: дочери нужно бежать во что бы то ни стало. В канун отправки эшелонов Афанасия собрала вещи и поспешила к своей сестре Афии.
Холодный ветер за ночь разметал по дворам колючий снег, под плетнями выросли высокие сыпучие сугробы. Оккупанты начали конвоировать на станцию из цехов сахарного завода арестованную молодёжь.
   Женщины вытащили из погреба окоченевшую Ольгу. Растёрли её спиртовой травяной настойкой, которая нашлась у Афии в заначке. Одели, обули замёрзшую девчушку, закутали в старый пуховый платок, а сверху натянули видавший виды тёткин полушубок. В завершение решили: «Хуже не будет», — и дали ей сделать глоток той же настойки, чтобы согреться изнутри.
   — Ох ты, Боже мой! Ох ты, серденько моё! — приговаривала тётка, наспех укутывая племянницу.
   Вдруг издалека, сквозь завывание ветра, донёсся лай овчарок, а следом — топот бегущих ног. Сёстры помогли Оле взобраться на печь и забросали её тряпьём. Сами закутались в платки по самые глаза и изобразили больных: одна задрала подол и уселась посреди хаты на помойное ведро, будто у неё дизентерия; другая примостилась на край холодной печи, стала громко выть и хвататься за живот. Хата наполнилась стонами «тифозных баб».
   Дверь с грохотом распахнулась. Гитлеровцы с собаками едва переступили порог — застыли. Увидев бьющихся в больном припадке женщин, они в ужасе закричали:
   — Тиф! Тиф!
   Немцы тут же выскочили назад, бросив дверь настежь. В хату клубами повалили ледяной воздух и снег. Сёстры ещё какое-то время оставались на своих «тифозных позициях».
   Снаружи послышался глухой стук: каратели наспех прибивали к косяку предупреждающий знак.
   Когда стихли шаги, ругань и лай собак, женщины тут же вскочили со своих мест.  Оля слезла с печи. Афия достала из-под одеяла краюху чудом уцелевшего хлеба, завернула её в льняное полотенце и, сунув в руки сестре, прошептала:
   — Бегите! Бегите! Храни вас Боже!
   — А как же ты? — с тревогой спросила Афанасия, зная, что немцы могут вернуться, чтобы уничтожить «заразную» хату.
   — Даст Бог, свидимся, — отрезала та и вытолкала обеих за порог. — Бегите, родненькие!
   Тётка замахала руками, перекрестила их вслед и захлопнула дверь.
Убегая со двора, Афанасия мельком оглянулась и увидела на досках наспех приколоченный обрезок картона с размашистой немецкой надписью: «Typhus!».
   «Надо быстрее уходить. Афия что-нибудь придумает. Жива останется — свидимся ещё», — повторила она про себя слова сестры. Подхватив дочь под руку, они скрылись в пелене летящего снега.
   Только в пути спохватились: тёплые рукавички остались на припечке. Но возвращаться — верная смерть.
   — Ничего, — решили обе. — Бежим!
   Ветер бросал в лицо колючий снег, крутил и заметал за ними следы. Явиться сразу на пост к куму было слишком рискованно. «Да и он, христопродавец, желая угодить немцам, может не пощадить», — тревожно думала Афанасия.
   Какое-то время они таились в кустах, пока не убедились: там, у крайней хаты, часовой стоит в полном одиночестве.
   Напоенная и согретая настойкой Ольга, несмотря на пронизывающую стужу, пылала огнём и мало что соображала — вся ответственность лежала на матери.
   Афанасия разглядела сквозь снежную кутерьму длинную мужскую фигуру. На голове у полицая высилась приметная волчья шапка — давний подарок её покойного мужа-охотника.
   Мать и дочь подошли, поклонились и попросили о помощи. Афанасия протянула ему свёрток. От кольца кум не отказался: молча забрал плату и махнул рукой в сторону просёлочной дороги, ведущей к большой магистрали.
   Было невыносимо страшно. Мать с дочерью бежали без оглядки, ежесекундно ожидая выстрела в спину — предатели не признают родства.
   В лесу злой ветер наконец стих. Силы иссякли, но всю ночь они упрямо шли быстрым, размеренным шагом.
   К рассвету, смертельно усталые, беглянки вышли к железнодорожной станции соседнего местечка. Здесь пока не было такой свирепой облавы, как в Перегоновке, но на перроне царил хаос. Люди в панике сновали с тюками и чемоданами, кричали, переспрашивали что-то друг у друга, ругались и плакали, пытаясь запрыгнуть в любой попутный состав.

ТАМ, НА ЮГЕ, НЕТ НЕМЦЕВ, ТАМ  –  ТЕПЛО
   — Куда он идёт? — крикнула Афанасия мужику, бежавшему по перрону к эшелону.
   — На юг!
   Этого было достаточно. Следуя за ним, Афанасия перемахнула через низкий борт товарной платформы уже тронувшегося, лязгающего сцепками состава. Обернувшись, она подхватила за руки запыхавшееся дитя и рывком втащила наверх.
   От смертельной усталости и качки они повалились среди каких-то деревянных ящиков. Немного отдышавшись, беглянки устроились так, чтобы ветер дул в спину, и стали оглядываться. Неподалёку от них сидел тот самый мужчина. Он уже основательно освоился и спокойно обедал: с жадностью уминал увесистый ломоть тёмного хлеба с горкой мелко крошеного сала.
   В противоположном углу, прямо на полу у груды тары, свернувшись калачиком, кто-то лежал, укрывшись пёстрой шалью. По всей вероятности — цыганка.
   Под грохот колёс и свистящее завывание ледяного ветра ехали, казалось, целую вечность. За бортом — бесконечная серая равнина, припорошенная первым колючим снегом, уже скованная войной и погрузившаяся в глубокую, глухую печаль.
   Поезд увозил людей из родных мест. Напуганные, словно согнанные с обжитых гнёзд птицы, они в одночасье сорвались и полетели в неизвестность. Девочка уткнулась в подол матери, дремала под металлическое пение колёс. Жар у неё потихонечку спадал, но от пронизывающей стужи и неподвижности начинало ломить тело.
   Афанасия достала из-за пазухи закутанный в полотенце хлеб, отломила кусочек и дала дочке. Оля машинально глянула в сторону неподвижной цыганской шали, а после вопрошающе — на мать. Афанасия одобрительно кивнула.
Шатко ступая по трясущейся платформе, девочка пошкандыбала в дальний угол.
   — Тётушка! Нате хлеба! — зычно, перекрывая грохот колёс, выкрикнула она на леденящем сквозняке.
   Оля вложила ломтик в высунувшуюся из-под шали руку и… содрогнулась. На обожжённой кисти виднелись глубокие кровоточащие раны. Девчушку передёрнуло — то ли от промозглого ветра, то ли от ужаса. Закружилась голова. На обратном пути она крепко хваталась голыми ладонями за край ледяной качающейся платформы. Дошла. Уселась.
   Афанасия прижала к себе дочку, отломила ещё кусочек и погладила её по плечу:
   — Ешь, ешь, доню! Кто знает, когда ещё придётся? Ешь...
   Девочка отщипывала мёрзлыми пальцами подсохшую корочку, подносила к потрескавшимся от холода и простуды губам, ела. Очень хотелось пить. Не доев и малого кусочка, она вернула его матери. Хотелось скорее спрятать ледяные руки в рукава тулупа, снова уткнуться в мамины колени…
   Оле вспомнилось родное село, ранняя осень и неспешно проезжающие разноцветные кибитки. «Гитлеровцы цыган не любят: убивают, издеваются над ними», — всплыл в памяти разговор женщин у колодца. «А как же мой рыжий пёс Дик? Кто же его теперь приласкает, накормит? А вишенка, которую я посадила весной? Кто за ней будет ухаживать?»
   Поезд на всех парах всё мчал и мчал.
   В какой-то момент сквозь тяжёлый сон и грохот колёс пассажиры услышали короткие прерывистые гудки паровоза. Состав начал сбавлять скорость, притормаживать и вскоре вовсе остановился.
   Откуда-то издалека нарастал и приближался к железной дороге страшный гул. Афанасия насторожилась.
   Мужчина в засаленной фуфайке уже стоял у края платформы и всматривался вдаль.   Оля оторвала взгляд от него и повернула голову в противоположную сторону, будто кто её позвал: она увидела, как из-под шали её манит воспалённая рука цыганки.
   Девочка поспешила к ней. Шаль приоткрылась, и Оля ужаснулась: с обезображенного лица старой женщины на неё смотрели вместо глаз огромные бельма с красными прожилками.
   — Вам плохо, бабушка? — испуганно спросила она, наклоняясь ближе.
   Цыганка провела дрожащими, воспалёнными пальцами по одежде Оли, дотронулась до косы. Затем взяла её руку, прикрыла холодные пальцы своей горячей ладонью, подержала минуту и отпустила. После этого она достала из кармана кофты небольшой тряпичный свёрток и вложила в ладони девочки.
   — Возьми. Пригодятся. Принеси, золотко, попить, — тихо попросила женщина.
   Страшный гул всё нарастал. Оля бегом вернулась к матери:
   — Мама, бабаня пить просит!
   — Самолёты! Тикайте! — истошно закричал мужик. Он соскочил с платформы и бросился прочь что есть мочи.
   К железнодорожной ветке на бреющем полёте стремительно приближались штурмовики.
   — Сейчас, сейчас! — крикнула Афанасия в сторону цыганки.
   Мать и дочь спрыгнули на насыпь и ринулись прочь. Все спасались бегством, и они тоже. А куда? Вокруг лишь голая, промёрзшая степь: ни овражка, ни балочки…
   Далеко-далеко за полем виднелись очертания города, над которым высились заводские трубы и крыши домов. Там уже надрывно завыла сирена воздушной тревоги.   От нарастающего гула закладывало уши. Головной самолёт, пролетая над составом, сбросил несколько бомб. Одна из них упала прямо на платформу, где они только что стояли.
   В воздух взметнулись искорёженные балки, колёса и комья чернозёма вперемешку со снегом. Люди в ужасе падали на землю. Казалось, этому кошмару не будет конца.
   Другие самолёты заходили на городские промзоны и вокзал, уничтожая важные объекты. От разрывов дрожала земля. В небо взвивались языки пламени, вскоре горизонт плотно заволокло гарью. На какое-то время стало темно, как ночью…
   Самолёты отбомбили, улетели. В наступившей тишине слышались лишь треск пожара, плач и проклятия.
   Платформа, на которой ехали мать с дочерью, лежала перевёрнутой на краю откоса. В ней догорали деревянные ящики. На вывороченном швеллере, словно флаг, висел и тлел лоскут пёстрой цыганской шали.
   — Мама! Там же цыганка! — в ужасе закричала Оля.
   — Тихо, тихо, донюшка... — Афанасия крепко прижала к себе девочку. — Кто знает, у кого какая судьбина, — с глубокой печалью произнесла мать, поглаживая по спине всхлипывающее дитя.
   Пострадали лишь три последних вагона и рельсы под ними. Паровоз и несколько теплушек остались целы.
   Мужчины помогли привести в порядок сцепки уцелевшей части состава; машинист дал протяжный сигнал, и поезд медленно двинулся дальше. Афанасия с Олей успели втиснуться в крытый вагон, наполовину заполненный тюками и перепуганными людьми.
   Как только они примостились в углу, Оля развернула тряпичный свёрток. Она так и держала его, зажав в ладони, когда бежала от поезда. В старой линялой ткани лежали гадальные карты.

МАГИЯ КАРТ
   Вынужденное путешествие Афанасии и Оли, наполненное неизвестностью и опасностью, продолжалось. Спустя долгие две недели изнурительного пути, пересадок, парома. Снова поезд. Эшелон с нашими беженцами пересёк Кавказский хребет, добрался до Грузии и остановился в небольшом городке. Кто-то из попутчиков сказал, что это южный край, здесь тепло, а город называется Гори.
   Мать с дочерью совсем измаялись. Выйдя на перрон, обрадовались долгожданному солнцу и тишине. Дальше ехать не хотелось, да и сил не было. Сняли с себя всё тёплое, связали в узлы; Афанасия закинула ношу за плечо, и они пошли в город. По пути им встречались аккуратные каменные домики под черепичными крышами, с низкими каменными заборчиками и зелёными лужайками.
   Вдоль заборов гуляли куры, а в лужах рылись свиньи в треугольных ошейниках из строганых веток. «Это чтобы в чужой огород не пролезли», — догадалась Афанасия.
   Очень хотелось приткнуться хоть куда-нибудь. В одном из дворов они увидели двух пожилых женщин в чёрных одеждах, поздоровались и попросили приюта. Те отвечали что-то по-грузински, махали руками.
   Проходивший мимо старик остановился, прислушался, а затем заговорил с Афанасией по-русски. Указывая на дом в конце улицы, он предложил:
   — Вон тот дом, на самом краю, видите? Там давно нет хозяина. Туда идите.
   Афанасия и Оля поклонились, поблагодарили старика и пошли туда, куда им указали. Дом оказался небольшим. На входной двери была добротно прибита красивая кованая щеколда. Створка легко отворилась, и беженки очутились в тишине и покое.    На полках стояла кое-какая посуда, у окна — большой стол. Вдоль стен примостились кровать и тахта. Нашлось даже чем укрыться. У путниц создалось впечатление, что хозяин просто вышел и вот-вот вернётся.
   «Говорят же, что здесь давно никто не живет. Почему бы не остаться? Крыша есть, стены прочные, вода в колодце… А бурьян во дворе мы и сами приберём», — здраво рассудили женщины и тут же принялись за работу.
   Набрали воды, соорудили из сорняков веник, смели паутину, протёрли окна и помыли полы. Хлеб, который дала им Афия, они ели, запивая водой, где придётся по чуть-чуть, и доели ещё вчера в поезде. Попили холодной водички. Уставшие, голодные, но довольные, уселись отдохнуть на тахту.
   В полной тишине у порога послышались шаги. В распахнутую дверь вошла молодая женщина в чёрном платье и таком же платке.
   — Здравствуйте! — сказала она по-русски, поставила на стол кувшин с молоком и завёрнутые в полотенце тёплые кукурузные лепёшки.
   В доме сразу запахло уютом. Гостья присела на край тахты и заговорила:
   — Меня Мариам зовут. Я училась в Краснодаре, а как окончила — меня направили сюда, на родину, учителем начальных классов. Школа совсем рядом, — она указала в окно, где из-за низких кустов выглядывало деревянное здание за металлической оградой. — Эту решётку кузнец Серго, хозяин этого дома, сам сделал в подарок школе.
   Призвали его в первые же дни, и с тех пор ни одной весточки. Жена ждала, ждала и ушла с ребёнком к старикам в горы. Вот и стоит жильё пустым.
   Мариам вздохнула и добавила:
   — А за школой — дом родителей моего мужа. Я с ними живу. Замуж вышла прямо перед войной. Мой Демури ушёл на фронт вместе с Серго, и от него тоже ни слова… Когда же этот кошмар закончится? Неужели наши мужчины никогда не вернутся домой?..
   Хорошенькие чёрные глаза Мариам наполнились слезами. Она стала утирать их концами головного платка.
   Афанасия и Оля, едва вырвавшиеся из пекла отступления и не понаслышке знавшие об ужасах войны, прониклись к женщине глубоким сочувствием, но не знали, как её утешить.
   «Знать бы правду, да сказать ей!» — подумала Оля. В этот миг её словно кто-то кольнул. Она громко ойкнула, вспомнив про карты.
   Девочка торопливо достала колоду, подошла к столу, села на стул и начала выкладывать их одну за другой. Ей отчаянно хотелось успокоить добрую женщину, подбодрить её.
   «Я должна… У меня получится!» — убеждала она себя. И это она — та, которая никогда в жизни не брала карт в руки, никогда не гадала и лишь мельком видела на рынке цыганок, предсказывавших любопытным девицам скорое замужество!
   Мариам придвинула стул и села рядом. После нескольких раскладов «юная гадалка» тихо произнесла:
   — Живой он, только идти не может. Глянь, дом… может, госпиталь. Но живой… вот и дорога домой…
   Чёрным вороном вскинулась молодуха, широко расставила руки и обняла девочку, а после закружилась и, оставив удивлённых новосёлов, вылетела на улицу вольной птицей. За порогом она запричитала, закричала в голос. Пока Мариам бежала к своим родным, соседи уже перехватывали на лету новость, рассказанную Олей.
   С того дня потянулись люди к беженцам в их скромное жилище. Каждому хотелось узнать о судьбе ушедших на фронт близких. Каждый день кто-то навещал: приносили еду, дарили одежду, знакомились и общались. Слушали, что говорила «гадалка», а после, успокоенные, расходились по домам — ждать и надеяться.
   Афанасия же всё твердила про себя, что не от Бога это: гадание — грех, а потому совсем не к добру. Но Олю будто что-то подталкивало: она почти не выпускала колоду из рук, старые карты словно завладели её душой и телом.
   Мать продолжала сокрушаться, но дочь объясняла: она не может отказать людям в надежде. А когда раскладывает карты, ей будто кто-то помогает, подсказывает…
   Прошло немало времени. Тёплая зима сменилась весной, больше похожей на лето, а лето уступило место мягкой осени.
   Однажды рано утром в дом влетела Мариам. Её было не узнать: сияющая, в синем платье, на каштановых волосах, уложенных в пучок, — светлая шёлковая косынка. Она кинулась обнимать и кружить Олю, говоря быстро, то и дело сбиваясь с русского на родную речь:
   — Пойдёмте, пойдёмте к нам! Родители просили. Все соседи соберутся. Мой Демури вернулся! Счастье-то какое! Собирайтесь, я буду ждать вас у калитки.
   Напоследок обняв и поцеловав обеих, Мариам, словно весенняя ласточка, выпорхнула на улицу.

                ***
   Мимо их дома в этот день пройти или заблудиться было невозможно. Люди, как муравьи, сновали по тропинкам: то исчезали в дверях у Мариам, то выходили наружу, оживлённо беседуя, качая головами и споря.
   С Афанасией и Ольгой, которые тоже направились в гости, встречные любезно здоровались — с акцентом, но по-русски.
   Мариам встретила их у калитки и проводила к себе. Вдоль комнат стояли такие же тахты, как в жилище кузнеца, только покрытые овчинными шкурами. Посреди просторной залы высился большой деревянный стол, за которым уже шумели гости.
   Во главе стола сидел свёкор Мариам — седой старик с бородой и лихо закрученными вверх усами. На голове его была серая войлочная шапочка. Рядом сидел совсем молодой человек, очень похожий на отца, в армейской гимнастёрке с расстёгнутым воротником. К спинке его стула были прислонены два деревянных костыля.
   — Проходите, уважаемые, проходите, пожалуйста! — приветствовал гостей сияющий отец. — Счастье-то какое! Живой, живой! Сын вернулся!
   Из-за стола кто-то встал, уступая место Афанасии и Ольге. Женщины в чёрных платьях поставили перед ними чистые тарелки, в стаканы плеснули вина. Старик поднялся, держа в руке полный бокал:
   — Хочу выпить за наших братьев, которые прямо сейчас насмерть стоят под Сталинградом! За то, чтобы они выстояли и сломали хребет врагу! Теперь мы точно знаем — победа будет за нами! Предлагаю поднять бокалы за людей, подаривших нам надежду и радость — за наших русских соседей! Пожелаем им счастья и здоровья!   Пусть и в их дом придёт праздник!
   Все поднялись и стоя приветствовали Афанасию и Ольгу. Те смутились, не зная, как себя вести. Мариам принесла горячий гоми с жареной курицей:
   — Не стесняйтесь! Кушайте, кушайте! Вино очень хорошее, домашнее, из наших виноградников. Попробуйте, не бойтесь! Оно как добрый сок, правда!
   — Оля! Спасибо тебе! Ты подарила Мариам надежду, а мне — семью! — сказал Демури, поднимая бокал. — Я теперь точно знаю, кто будет крёстной нашего сына! За тебя!
   Все наперебой о чём-то говорили, обращались к Афанасии и Оле, поднимали стаканы, выпивали…
   До самого вечера люди приходили и уходили. Одни приносили в подарок курицу, другие — поросёнка, кто-то — кукурузную крупу для гоми или муку для хачапури.   Каждый считал своим долгом поддержать семью, помочь молодым и отблагодарить воина, пожертвовавшего здоровьем ради их мира и спокойствия.
   Наступившая зима прошла в постоянной тревоге о судьбах солдат, оставшихся на фронте. У Оли получалось утешить испуганные семьи, подбодрить стариков, ждавших вестей с фронта от своих родных.
   Она и сама не понимала, как это у неё выходит…
   Но ей люди верили.


ВЕСНА В ГОРИ      
   Весна здесь наступала рано. Уже в феврале становилось тепло и уютно. Земля, истосковавшаяся по людской заботе, начинала парить под ласковым солнцем.
   Афанасия с Ольгой встречали в Гори вторую весну. Привели в порядок усадьбу, прибрались вокруг дома, перекопали огород, перемешав почву с опавшей листвой.
   Кем-то когда-то посаженные деревья выбрасывали первые почки.
   Управившись со своим хозяйством, они ходили по соседям: помогали в виноградниках перекапывать землю, подвязывать молодые веточки.
   Женщины не переставали удивляться тому, с какой любовью местные жители относились к обыкновенной виноградной лозе. Все вели себя так, словно перед ними была не лоза, а женщина. Считалось большим грехом ругаться рядом с растением, о чём-то спорить и тем более — сквернословить. Как утверждали старожилы, она «всё слышит и запоминает», а от грубого слова ягода станет невкусной, и вино испортится.


                ***
   У небольшого дома с вывеской «Почта» собирались и мал и стар. Когда из репродуктора, прикреплённого к стене, ровный и торжественный голос возвещал об очередной победе наших войск и освобождении родных городов и станиц, все замирали.
   Люди ловили каждое слово, смотрели на чёрный раструб, и им казалось, будто именно от диктора — от этого человека, говорившего «сверху», — зависело всё.   Именно ему они доверили жизни своих сыновей и отцов, судьбу всей большой Родины.
   После окончания очередной сводки Совинформбюро стоящий рядом с Афанасией старик — сгорбленный и очень дряхлый — сказал, шамкая беззубым ртом:
   — Спасибо тебе, родной ты наш! Пусть благословен будет твой род! Нашим мальчикам домой пора. Земля ждёт их, чтобы дать добрый урожай, и женщины ждут, чтобы родить хороших людей — род человеческий продолжить.


                ***
   Вечерами Афанасия с Ольгой вспоминали свой дом на Украине, вишнёвый сад, мечтали вернуться в родные края. Да кто знает, уцелела ли их хата? Ждать их там было некому. Разве что тётка Афия, которая помогла им вырваться из фашистского ада
   Афанасия часто молилась и просила у Бога для неё здоровья. «Жива ли?» — порой задумывалась она и сама себе отвечала: «У Бога мы все живы!».
   К Оле всё так же приходили жители городка.
   Теперь чаще заглядывали молодые девушки, которым не терпелось узнать свою судьбу. Появились и подружки. Они делились с Олей вещами, дарили платки и платья.   Афанасия вручную, лишь иголкой с ниткой, подгоняла наряды под её невысокий рост.
   Однажды, когда они возвращались с подработок, их окликнула старая женщина и попросила зайти. В комнате на столе они увидели швейную машинку с деревянной ручкой и мешочек из грубой ткани, полный катушек с разноцветными нитками.
   — Возьми, дорогая! Ты молодая, — сказала женщина. — Я-то уже не вижу, а тебе надо!
   Афанасия просияла:
   — Ой, благодарствую! Дай вам Бог здоровья!
   Там, на родине, она много шила, и это занятие было ей в радость. Теперь и здесь Афанасия принялась перекраивать и чинить одежду себе и соседям. Она даже улыбаться стала чаще, да и наряжаться — охотнее.
   Весть о мастерице-рукодельнице быстро разнеслась по городку. Статная украинка с тёмными косами, уложенными «корзинкой», и глубокими карими глазами вызывала искреннее уважение своим трудолюбием и добротой.
   Однажды, когда Афанасия работала в саду одной большой семьи, хозяйка обмолвилась, что у неё есть брат — человек во всех отношениях достойный. Живёт он один в собственном доме и давно мечтает встретить такую статную и работящую женщину, которая стала бы в его стенах полноправной хозяйкой.
   Афанасия смутилась, но пообещала подумать. Мужа она похоронила давно, ещё когда дочка была совсем крохой. В себе она по-прежнему чувствовала силы, и мысль о создании новой семьи больше не казалась ей несбыточной или грешной. Шёл ей в ту пору всего тридцатый год*. Знакомство же их вскоре устроилось само собой: выяснилось, что будущий избранник — известный в городе доктор.
   В последние дни Оля стала замечать, что после каждого гадания чувствует себя разбитой и опустошённой. Вскоре ей стало трудно дышать, навалилась необъяснимая слабость, было тяжело даже подняться с постели.
   Однажды утром она совсем не встала. Ей не хотелось ни есть, ни пить. С полным безразличием ко всему девушка лежала, глядя в потолок, и это оцепенение длилось несколько дней. Обеспокоенная Афанасия через соседей позвала доктора.
   Вскоре в дом вошёл мужчина средних лет — статный, в поношенном офицерском френче, с потёртым кожаным саквояжем в руках. Представился Гоги Ивановичем, врачом местной больницы.
*О личной жизни Афанасии Александровны Олексиной читайте в романе «Феничка». Год
2012 г. ISBN 978-5-4424-200-6.

   Врач внимательно осмотрел Олю и лишь озадаченно покачал головой:
   — Температуры нет, хрипов тоже... Странно всё это. Наверное, душа болит, — проговорил он, собирая инструменты. — Ничего страшного, голубушка, должно пройти!
   Мать вышла проводить гостя, надеясь услышать более ясные слова.
   — Спасибо вам, что пришли. Что же с дочкой? — с тревогой спросила она.
   — С ней всё будет в порядке, — ответил он, но голос его стал серьёзнее. —   Послушайте, я дам вам совет... Только не обижайтесь и поймите меня правильно: вам нужно поскорее съехать из этого дома. И я сразу предлагаю — перебирайтесь ко мне. Места хватит всем. Если вы не против, наши отношения могли бы строиться на взаимном уважении и доверии. Я давно за вами наблюдаю... Вы мне очень нравитесь, и я искренне хочу вам помочь.
   Он немного помолчал, подбирая слова.
   — Я ведь в Саратове учился. Жена умерла давно, две дочки уже взрослые, живут и работают в большом городе. Сюда, в наше провинциальное местечко, возвращаться не хотят. А мне... мне хотелось бы о ком-то заботиться, быть нужным. Простите за откровенность, но одиночество — не лучший способ доживать век...
   Гоги Иванович замолчал. В его низком голосе чувствовалось сильное волнение. В одной руке он сжимал саквояж с облупленными боками, а в другой — старую фетровую шляпу, которую в замешательстве то надевал на полысевшую голову, то снова снимал и прятал за спину.
   — Я думаю, мы сможем понять друг друга, — продолжил он. — Вы добрая, красивая женщина. И дочка у вас замечательная... Только съезжать вам надо отсюда. Так долго, как вы, в этих стенах ещё никто не задерживался. Старики говорят: место здесь нехорошее. Я не обижусь, если откажете, я всё пойму. Но мне очень хотелось бы видеть вас хозяйкой в своём доме. Человек я честный: сам не обижу и другим в обиду не дам.
   Он вежливо поклонился. Шляпу доктор теперь держал перед грудью, будто прикрывал ею сердце, готовое выскочить от волнения.
   — До свидания! Берегите дочь. Я наведаюсь к вам через день.
   Он надел шляпу и вышел за ограду. Очарованная его словами, простотой и нежностью обращения, Афанасия долго смотрела ему вслед. И, верно, сам Господь слышал в тот миг безмолвную благодарность женщины за нечаянное счастье, подаренное ей небесами.
   День подошёл к концу. Вот и яркая луна заглянула в окошко, пролегла седой дорожкой до самого порога.
   Афанасия не спала: всё обдумывала слова Гоги Ивановича и не знала, как завести этот важный разговор с дочерью. Оля по-прежнему лежала безучастная ко всему, погружённая в тяжёлое забытьё. Так, в неспешных мыслях, мать и сама забылась сном.
   Среди глубокой ночи Оля вдруг тяжело вздохнула и открыла глаза. Ей почудилось, будто из-под закрытой двери начал клубиться и вползать в комнату белый туман, стремительно заполняя всё пространство. Девушка хотела перекреститься, но рука не послушалась — всё тело сделалось чужим и налилось свинцовой тяжестью.
   В этом мареве у самого порога стал проступать силуэт высокого старца — худого, в длинном белом одеянии. Его седая борода касалась пола, а волосы в лунном свете сияли чудной белизной, сливаясь с туманной дымкой. Он не шёл, а будто подплывал к постели вместе с волной ощутимого холода.
   Афанасия проснулась от прерывистого дыхания и нервного кашля дочери. Увидев происходящее, она замерла от ужаса, вжалась в стену и не смела пошевелиться.
   — Карты привели тебя сюда, — произнёс старец на удивление молодым и звонким голосом. — То, что радость приносишь людям, — благо. Но сейчас хозяин этого дома сам нуждается в твоей помощи…
   — Так пропал он, говорят… — прошептала Ольга, преодолевая страх.
   — Мало ли что говорят. А ты и не узнавала… Сегодня в последний раз ты поможешь сразу троим, — промолвил гость. — Узнай всё! А на рассвете ступай на базар и на прилавке оставь карты. Свою работу они выполнили, теперь им предстоит долгая дорога туда, где они нужнее. Сделай так, и они напоследок преподнесут тебе подарок. Не сразу поймёшь его цену, но через многие годы — оценишь.
   Молвил — и исчез, растворился. Оля увидела, как в одно мгновение рассеялся туман. Она понемногу успокоилась, перекрестилась, и сразу погрузилась в глубокое забытьё.
   В нём маленький ребёнок протягивал к ней руки и настойчиво звал маму. Когда она очнулась, за стеклом было ещё темно. Под окном привычно пиликал свою песенку домашний сверчок.
   К девушке вернулись силы. Она поднялась с постели и подошла к столу так легко, будто и не было дней болезни. Но внутри она ощущала себя какой-то другой — повзрослевшей.
   «Странную речь держал старец, — думала Оля. — Кто же эти трое, кому я так нужна? И чей это ребёнок плакал в моём сне? А что станется со мной?..»
   Она зажгла керосиновую лампу и в её колеблющемся жёлтом свете разложила карты. Всмотрелась пристально. Ей выпадала скорая дорога, а «король» всем сердцем стремился домой.
   «Неужели это кузнец Серго? — пронеслось в уме. — Всякое ведь бывает... случалось, и после похоронок люди возвращались живыми».
   Оля вытянула ещё пару карт и ахнула:
   — Да! Точно! Серго! Какое счастье! Боже мой! Надо скорее весть подать семье, что он живой. Пусть возвращаются и встречают хозяина как положено, в его же доме! — радостные предчувствия одно за другим закружились в её голове. — Мариам знает, где их искать. Бегу к Мариам! Но сначала... сначала оставить карты. Так велел старец. Надо — значит, надо.
   Она бросила взгляд на тахту: мать крепко спала, укрывшись с головой. Девушка нежно перебрала пальцами колоду, в последний раз любуясь пёстрыми картинками.   Пошептала над ними, благодаря за помощь и верную службу, завернула в чистый лоскут и, накинув одежду, тихонько выскользнула со двора.
   Она уже и не помнила, сколько дней пролежала без сил.
   Сегодня же Оля легко бежала по улочке к рынку сквозь рассветную тишину. Никто не встретился ей на пути, никто не окликнул. Даже вечно брехливая собака, охранявшая привокзальный базарчик, не залаяла — лишь дружелюбно вильнула хвостом, будто приветствуя старую знакомую.
   Оля оставила свёрток на холодном краю первого же прилавка и, плотнее кутаясь в клетчатую шерстяную шаль, поспешила к дому Мариам.
   С каждой минутой утренний воздух становился всё звонче, а в душе крепла уверенность: теперь всё изменится.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СЕРГО
   Оля осторожно постучала в окошко. Дверь открылась почти мгновенно.
   — Проходи, проходи, моя хорошая! Молочко вот тёпленькое, садись завтракать, — защебетала Мариам, которая ещё до восхода солнца вовсю хлопотала по хозяйству.
   — Некогда, Мариам! Мне нужно найти семью кузнеца Серго, хозяина того дома, где мы живём. Понимаешь, очень надо! — шмыгая носом от утренней сырости, прямо с порога выпалила Оля.
   С тех пор как вернулся муж, Мариам похорошела, немного округлилась, но осталась всё такой же энергичной и деловой.
   — Демо! Слышал? Оле помощь нужна!
   — Да, Мариам! Всё слышал, всё понял. Сейчас лошадь запрягу, — отозвался голос Демури из соседней комнаты.
   — Зачем лошадь? Я пешком добегу! Ты только объясни, где их искать. Я сама!
   — Нет, Оля! Одной нельзя, — отрезал Демури, входя в комнату и слегка припадая на протез. — В лесу и в горах после ночного дождя опасно, река наверняка поднялась. Без проводника сегодня не пройдёшь.
   Он внимательно посмотрел на девушку и невольно подумал: «Как повзрослела, похорошела... Надо бы ей достойного человека в женихи подыскать». А вслух крикнул жене:
   — Мариам, буди брата!
   Оля послушно присела на лавку у двери. Вскоре вернулась Мариам с рослым пареньком, который внёс в дом ворох тёплой одежды и тяжёлые кирзовые сапоги.
   — Давай, переодевайся! — скомандовала Мариам. — Если река успокоилась, то к вечеру как раз доберётесь. Одевайся потеплее, с утра в горах холодно!
   Хозяйка сняла с деревянного крюка большую кожаную сумку, похожую на вещмешок,  положила в неё завёрнутые в полотенце куски домашнего хлеба. Налила молока в пузатую тыквенную бутыль с деревянной пробкой, в другой лоскут завернула сыр — и всё это опустила в мешок, туго перевязав его бечёвкой.
   Затем она налила по стакану парного молока Оле и Роби, положила по куску хачапури, разогрела на огне вчерашнюю кукурузную кашу-гоми и настояла, чтобы они всё съели.
   Пока дети завтракали, Мариам стояла к ним спиной в дальнем углу, под образами, и с глубоким, искренним чувством обращалась к Богородице на своём родном языке.
   Но на каком бы наречии ни звучала эта молитва, было ясно: женщина просит для Оли и Роби защиты в пути, лёгкой дороги и скорого возвращения.
   — Я лошадь во дворе оставил, Роби! Ты там осторожнее через речку. Если вброд не выйдет, ты знаешь, где обойти можно. А может, всё же завтра? — с сомнением спросил Демури у Оли. — Завтра путь легче будет.
   — Нет, нет, сегодня надо! — горячо возразила Оля. — Потом всё расскажу!
   Демури вернулся с войны без ноги, но не раскис, сразу взялся за дело. Его деды и прадеды издревле были гончарами: мастерили посуду для дома, лепили изящные кувшины и огромные сосуды для вина – квеври.*
*Квеври: Традиционные глиняные кувшины-яйца (от 200 до 3000+ литров), которые в Грузии закапывают в землю для поддержания стабильной температуры.

   Эти гигантские глиняные чаны — особенные. Они совсем не похожи на своих собратьев, что красуются на столах. Иные из них — выше человеческого роста, с таким широким горлом, чтобы взрослый мужчина мог залезть внутрь и вымыть стенки, когда кончится вино. по самое горлышко закапывали в землю.
   — Так, брат! Ты там без фантазий! Чтобы мне перед людьми стыдно не было! — Демури крепко хлопнул младшего по плечу.
    — Я сегодня и сам обойдусь. Вчера глины много намесили, дров заготовили — всё хорошо. А завтра видно будет. В добрый путь! Храни вас Господь!
   — Удачи вам, ребята! С Богом! — добавила Мариам, провожая их и закрывая тяжёлые ворота.

                ***
   Оля и Роби быстрым шагом удалялись от городка. Они шли рядом с лошадкой, минуя виноградники и кукурузные поля. Вскоре возделанные угодья закончились, и под ногами стали попадаться небольшие валуны и гладко отшлифованная галька, хотя самой реки ещё не было слышно.
   «А где же речка? Не видать... — думала Оля. — Странно, как эти камни оказались так далеко от русла? Откуда они здесь?»
   Они всё шли и шли вглубь долины, а лошадь послушно следовала за ними. Роби даже не держал её за уздечку, но она не отставала от хозяина ни на шаг.
   — Не уйдёт? — спросила Оля, поглядывая на молодую кобылицу.
   — Нет. Это моя лошадь. Сам кормил, когда она родилась.
   Роби плоховато говорил по-русски, объяснялся односложно, но понятно. Рослый, широкоплечий, с натруженными руками, он бодро шагал рядом с девушкой, и ему очень хотелось ей понравиться.
   После наставлений старшего брата Роби чувствовал себя совсем взрослым мужчиной, которому доверили важное дело. Ещё вчера он и не мечтал, что будет вот так идти с юной красавицей и запросто разговаривать с ней.
   Брат возложил на него большую ответственность. Теперь Роби отвечал и за Олю, и за то, чт; о нём станут говорить в селе. Ему хотелось, чтобы родные им гордились.   Казалось, даже грудь его сейчас вбирала больше воздуха — чтобы хватило сил и мужества на всю дорогу.
   Солнце поднималось всё выше. Оля потянулась расстегнуть вязаную кофту, но Роби возразил:
   — Рано. Не надо. Холодно будет.
   Девушка послушалась и вскоре действительно почувствовала, как сквозь жар полуденного солнца порывистый ветер обдаёт лицо ледяным дыханием, забирается под шерстяную ткань. Всё чаще попадались разбросанные речные валуны — сперва мелкие, а следом и огромные глыбы. Всё отчётливее слышался странный, нарастающий гул.
   — Что это? Что так шумит? — спросила она, озираясь.
   — Это река, — коротко ответил Роби.
   Ещё через час пути показалась и сама вода. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился рокот. Роби предложил сделать привал:
   — Мариам вкусный хлеб печёт! Давай кушать, отдохнуть надо.
   Они перекусили, набрались сил и снова отправились в путь. Вскоре Оля и Роби оказались у самой кромки воды. От беснующегося мутного потока стоял невероятный гул.
   Ребята сняли верхнюю одежду и сапоги, плотно свернули вещи и уложили их в кожаный вещмешок, который крепко привязали верёвками к седлу.
   Река ревела. Бурный грязный поток нёс обломки деревьев; вода с силой билась о валуны, вспенивалась и разлеталась ледяными брызгами.
   Далеко внизу по течению Оля увидела мост. Это сооружение поразило её своей простотой и в то же время ненадёжностью. Переправа состояла из четырёх толстых стальных канатов, натянутых между берегами и закреплённых на мощных столбах.   Сегодня видны были лишь прибрежные опоры — основная же часть настила ушла под воду. Поток неистово терзал его, нагромождая у тросов брёвна и стараясь сокрушить преграду. Грохот стоял невообразимый.
   Перехватив испуганный взгляд девушки, Роби прокричал:
   — Сегодня вода небольшая! Большая — это когда весна, когда снег в горах тает.  Тогда совсем не видно мост. Река может и дом, и корову унести. Давай, держись крепко за ремень! На! — приказал он.
   — Так я же плавать умею! — попыталась возразить Оля.
   — Здесь плавать нельзя! — оборвал её Роби. — Поток очень сильный! Крепко держись!
   Он отдал ей широкий кожаный ремешок, прикреплённый к седлу, и они вошли в воду.
   Лошадь осторожно пригибала морду к самой пене, фыркала, словно пыталась угадать, куда ставит копыта. Но через ревущее русло шла ровно — видно было, что ей не впервой. Быстрина оказалась ледяной и стремительной даже там, где было всего по колено.
   Идти было непросто: ноги соскальзывали с гладких голышей и попадали между ними, как в тиски. Острые камни больно ранили босые ступни.
   Оставшись в одной рубашке, Оля быстро начала замерзать. Роби шёл сзади, вплотную, зорко следя и за девушкой, и за конём.
   Дойдя до середины, Оля споткнулась о скрытый под водой валун, вскрикнула от боли и выпустила ремень. В следующее мгновение и девушку, и кобылицу накрыло волной. Роби рванулся следом, успел ухватить Олю за тугую косу и потянул на себя, помогая ей подняться и вновь обрести опору. Лошадь, борясь с течением, тут же оказалась рядом.
   Едва почувствовав под ногами дно, Оля вцепилась в болтавшийся ремешок.   Животное рвануло вперёд, вынося её из самого опасного места. Это была лишь середина реки, и ещё долго Роби шёл следом, подстраховывая спутницу. Он зорко следил, чтобы быстрина не утянула девушку вниз и чтобы она оставалась сбоку от коня, не попадая ему под копыта.
   Всё когда-нибудь кончается: идущие всегда достигают цели. Бурлящий поток стал сперва по колено, а вскоре и вовсе отступил. Наконец они выбрались на противоположный берег и пошли по сухим камням.
   — Извини, больно было? — спросил Роби, глядя на её растрёпанные волосы и припухшую щиколотку.
   — Нет-нет, я просто испугалась... Спасибо тебе! Если бы не ты... Какой ты молодец! Ты меня спас, а я совсем растерялась.
   Роби в душе торжествовал. Он принял слова благодарности так, как и положено мужчине, — внешне спокойно, не выдавая бурной радости и гордости. «Если бы об этом узнал Демури, он бы точно гордился братом», — думал Роби.
Обессиленная Оля повалилась на траву. Переправа далась ей нелегко. Мокрая холодная рубашка облепила тело, ноги до самых колен были в ссадинах, а кожа покрылась пупырышками от резкого ветра.
   — Одежду надо сушить, пока жарко! Солнце здесь заходит быстро, — сказал Роби.   Он отвязал от седла вещмешок и принялся раскладывать подмокшие вещи на горячих прибрежных камнях.
   Они сидели на берегу, обсыхали и ели влажный хлеб с солёным сулугуни. Лошадка тоже не осталась обделённой: она наравне с хозяином жевала заработанную корочку, а после, в благодарность, прошлась мягкими губами по голове Роби. Тот нежно погладил её морду, и кобылица, довольно фыркнув, уткнулась ему в спину.
   Отдохнув и дождавшись, пока одежда просохнет, ребята переоделись и снова отправились в дорогу — теперь уже по другую сторону реки. Спустя час узкая тропинка вывела их на возвышенность, откуда донеслись резкий свист, зычный окрик чабана и заливистый лай собак.
   Небольшая отара овец паслась в зелёной ложбинке. Старый чабан в чёрной бурке и овчинной папахе стоял неподвижно, опираясь на посох.
   — Здравствуйте! Куда путь держите? — как и положено на Кавказе, старик заговорил первым.
   — Доброго вам здоровья, дедушка! Нам нужен дом кузнеца Серго, который работал в Гори, — ответил Роби.
— Слышал о таком... Говорят, то ли погиб на фронте, то ли без вести пропал. Три дня назад видел его мать, Этери, — она все глаза выплакала от горя. А невестка полгода назад как слегла, так и не поднялась, умерла. Отец Серго ещё до войны в горах сгинул: в сильную грозу оступился и упал в пропасть. Тяжело теперь старой женщине с малым ребёнком... Нет у них больше никого. Жалко, тяжело матери!
   Оля слушала старика, и в памяти всплыл недавний сон: большой пустой дом, в котором плакал малыш и звал маму.
   — Вот и идём к ней, дедушка. Может, чем и поможем, — негромко сказал Роби.
   — А дом их отсюда недалеко, — ответил старик и свистнул собакам, чтобы те отогнали овец от края обрыва. — Как войдёте в село, он будет самым первым, с краю.
   — Спасибо, дедушка! Будьте здоровы, — ответил Роби.
   — И вас Господь не забудет, коль с добром к людям идёте! — напутствовал их чабан.
   Наконец они подошли к старенькому жилищу с низкой оградой, сложенной из плоских скальных камней. Роби привязал лошадь к хилому одинокому деревцу. Дверь была распахнута. Они вошли. Посередине кухни ветер гонял серую золу в давно потухшем очаге. На широкой скамье у стены сидела худенькая женщина, на руках у которой засыпала девочка лет пяти.
   — Здравствуйте! Мы пришли к вам из Гори, — начал Роби. — Я — Роби, а это Оля.
   — Скажи ей, Роби... скажи, что её сын Серго жив, — прошептала Оля, глядя на старушку.
   Роби резко повернулся к ней:
   — Ты говоришь правду? Ты ради этого шла сюда?
   — Да! Это правда. Прошу тебя, скажи ей, — почти шёпотом повторила девушка. — И ещё скажи: им нужно вернуться. Серго придёт домой, а там его ждут все — и мать, и дитя.
   Слушая ребят, женщина бережно переложила ребёнка на широкую скамью у очага и укрыла лёгким одеялом.
   — Роби... Ты чей сын? Давида Жвания? А старший твой брат — Демури? — Она слабо улыбнулась. — Я всё слышала и поняла, Роби, можешь не переводить. Молва на двух ногах ходит. А эта девочка... та самая, что гадает на картах?
Роби молча кивнул.
   — Слышала, всё слышала... Подойдите ко мне.
Роби наклонился, и женщина обняла его, поцеловала в щёку и ласково погладила по крепким плечам.
   — Устала я сегодня. Внучка всю ночь не спала, плакала... А я и сама уже все глаза выплакала, почти не вижу. Подойди ко мне, дочка.
   Она обратилась к Ольге:
   — Оля... Ты ведь с Украины? Наши женщины из села не раз к тебе ходили.
   Оля наклонилась к ней, и мать Серго так же нежно обняла её и поцеловала в щёку.
   — Скоро соседка придёт, поможет поесть приготовить. Я уже плохо справляюсь с хозяйством...
   — Зачем ждать соседку? Мы с Роби и сами сдюжим. Правда, Роби? — Оля взглянула на паренька.
   — Роби, мальчик, отведи коня в сарай, там есть чем его покормить. Только воды свежей налей, — попросила Этери.
   Роби так и сделал. После принёс дров и развёл в очаге огонь. За расспросами и разговорами время пролетело незаметно: вскоре в подвешенном над пламенем котелке уже поспевала кукурузная каша-гоми, а на столе красовался нарезанный ломтиками овечий сыр. В другом котелке вскипела вода, и хозяйка заварила душистый горный чай.
   Тут пришла соседка:
   — Здравствуйте вам! Я вовремя, тётушка Этери?
   — И тебе доброго здоровья, Тамрико! Вовремя, вовремя. Смотри, какие у меня гости! Завтра я с ними уйду вниз, к сыну. Оля говорит, Серго скоро вернётся. Я ей верю. Да и с внучкой мне одной уже не сладить.
   — Счастье-то какое, тётя Этери! Счастье принесли дети в твой дом! Пусть благословит их Господь за добрые дела!
   От громких разговоров проснулась девочка. Она протянула ручки к Оле и залилась плачем. Оля подхватила малышку, прижала к себе и стала ходить из угла в угол, укачивая её и ласково приговаривая:
   — Всё, всё, тише, тише... Тихо, мала, тихо, не буди злое лихо, а зови добрых людей для добрых вестей. Ну же, тихо...
   Бабушка и соседка с замиранием сердца наблюдали за происходящим. Малышка притихла, какое-то время сонно разглядывала Олю, а после крепко обняла её за шею своими маленькими ручонками и успокоилась.
   — Завтра поедем к папе. Это далеко. Спать надо, а то вставать раненько, — ласково поясняла ребёнку Оля.
   Она уговорила кроху поесть, а после поправила постель на той же широкой лавке у очага. Уложив девочку и укрыв её краем одеяла, Оля стала мерно поглаживать её, приговаривать:
   «Баю-баю-баю-бай, спи, мой ангел, засыпай. Баю-баюшки-баю, песню я тебе пою. За окном совсем темно, солнце спит уже давно. Ветер все огни задул...»
   На улице совсем стемнело, и с гор через открытый проём потянуло к огню холодом. Роби притворил дверь. В старом доме кузнеца ещё долго подрагивали отблески пламени. При свете очага они не торопясь ели горячий гоми с сыром, пили терпкий чай и неспешно беседовали. Старая женщина расспрашивала о знакомых, о том, как живётся Оле с матерью среди чужих.
   — Какие ж они чужие? Все, как родные! — ответила Оля.
   Утром Роби прикрепил к седлу бабушкину поклажу, с другой стороны уравновесил её вещмешком с едой, а на спину лошади усадил восторженную внучку. Проводить их в дальнюю дорогу пришли все соседи. Каждый принес гостинец для девочки. Тамрико накинула на плечи тётушки Этери большой пуховый платок — красивый, серый.
   Прощаясь, все расцеловались и пожелали доброго пути.
   — Нужно торопиться! — по-взрослому распорядился Роби. — Нас дома ждут!
   Они тронулись. Тётушка Этери, несмотря на годы, шла легко и быстро. Роби вёл лошадь под уздцы, приглядывая за ребёнком: девочка цепко держалась за луку;* и радовалась тому, что сидит выше всех и ей всё видно. Оля с Этери шли следом.
   Обратный путь казался легче. Малышка всю дорогу лепетала, радуясь неожиданному путешествию, и Оля улыбалась ей в ответ. Девушка окончательно оживилась, когда узнала, что переправляться вброд сегодня не придётся. Вода ушла.
   Теперь тихая речка мирно перекатывала чистые струи с камня на камень. Мост уцелел и был высоко над потоком. Однако переход по нему всё равно требовал ловкости: под каждым шагом узкие дощечки трещали, и вся конструкция под шагами путников начинала мерно раскачиваться.
   Роби помог перебраться по настилу сначала тётушке Этери. После он вернулся за малышкой и посадил её себе на спину; девочка была только рада такой забаве и с удовольствием вцепилась в кудри на его затылке.
   Оля шла следом. Она крепко держалась за верхний ржавый канат, а под её ногами ветхие доски то гнулись, то вновь выравнивались.
   Уже стоя на другом берегу, Роби окликнул кобылицу. Та легко и уверенно перешла речку вброд, а выбравшись на сушу, сразу подошла к хозяину и привычно уткнулась мокрой мордой ему в спину. Роби ласково погладил свою любимицу, вновь усадил ребёнка в седло поверх вещей, и маленькая процессия двинулась дальше.
   Оля, окрылённая удачной переправой, теперь шагала впереди всех. «Были бы крылья, — поймала она себя на мысли, — полетела бы!»
Когда путники подошли к калитке, их уже ждали. На крыльце стояли Гоги Иванович, скромно улыбающаяся Афанасия, с сияющими лицами Мариам и Демури.
*Лука — передняя или задняя часть седла, за которую можно держаться для устойчивости.

   Роби снял с кобылицы притомившуюся девочку и передал её на руки Оле. Не успели они сделать и шага к крыльцу, как соседи закричали:
   — Смотрите! Машина! Машина едет!
Роби придержал коня. Тётушка Этери обернулась на шум, прищурилась, пытаясь разглядеть того, кто вышел из кабины. И вдруг её сердце замерло: это был он, её сын — Серго!
   У Оли стало тепло-тепло на душе. «Ради этой минуты стоило двое суток терпеть холод, тяготы и опасности, — пронеслось у неё в мыслях. — Ради этого стоит жить!»
   — Мама! Мама! — кричал на ходу молодой человек в военной форме, в котором все вмиг узнали кузнеца.
   Большой и сильный, он подбежал к матери, обнял её и долго стоял так, прижавшись к ней — маленькой, сухонькой, но такой родной. Слёзы радости блестели на его глазах.
   Наконец он поднял голову и увидел знакомых соседей, а среди них — Олю. Она стояла чуть в стороне, бережно прижимая к себе его дочь, взгляд его встретился с глазами Оли.
   Девушка стояла, бережно прижимая к груди его маленькую дочь, и в этом безмолвном единении людей, ставших друг другу родными в горниле войны, чувствовалась незримая правда.
   Вечернее солнце золотило крыльцо дома, который ещё вчера казался пустым и недобрым, а сегодня дышал жизнью.
   Глядя на эту встречу, Гоги Иванович тихо произнёс слова, что веками служили мерилом человечности:
   — «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя».
   В этот миг каждый на подворье понимал: свершилось не просто возвращение солдата, а торжество любви, способной преодолеть любые преграды.

КОГДА-ТО ВСЁ КОНЧАЕТСЯ…
   Вскоре в доме кузнеца собралось много народа. Добрые вести разлетаются быстрее дурных. Кого только не увидели Афанасия с Олей под этой гостеприимной крышей, подарившей им когда-то приют и спокойствие!
   Люди заходили поздравить Серго, делились чем могли: узлы с вещами складывали в углу, нехитрую утварь расставляли по полкам, а угощения тут же выставляли на стол.
   Роби помог брату принести тяжёлые кувшины. Мариам разливала вино по бокалам, другие женщины хлопотали, раскладывая еду. Весь вечер в дверях не иссякал поток гостей: одни приходили со словами поддержки, другие уходили, пожелав хозяину счастья и здоровья.
   А здоровья Серго как раз не хватало. Вражеская пулемётная очередь прошила ему грудь, и военным хирургам в госпитале пришлось удалить часть повреждённого лёгкого.
   — Главное — живой! — повторял Серго соседям и улыбался сквозь усы своей обворожительной, какой-то удивительно заразительной улыбкой.
   Поток гостей к вечеру стал стихать. Свет керосиновой лампы выхватил из сумерек освободившееся пространство у стены. Тётушка Этери всплеснула руками и негромко вскрикнула:
   — Смотрите! Это же та самая колыбель, которую мой муж выковал ещё для тебя, маленького, Серго! Одеяльце новое, и подушечка... Дай Бог здоровья добрым людям: не забыли они наше добро, вот оно к нам и вернулось. Теперь внучке будет где спать.
   — Да, это хорошо, — отозвалась Оля. Она бережно переложила в кованую кроватку давно уснувшую у неё на руках девочку. Когда она осторожно поправляла подушку, малышка наконец разжала ладошку и выпустила Олину косу.
   — Тихо, тихо, ладушка... Баю-баю-баюшки...
   В доме воцарилась тишина. И только сейчас Оля осознала: нужно что-то решать. В жилище было всего две тахты, и им с матерью места больше не оставалось. Афанасия и Оля тихонько вышли за порог. Лишь успели молча переглянуться в ночной прохладе, как вдруг из темноты донеслись чьи-то уверенные шаги.
   — Я знаю, что вам делать, — раздался голос из темноты.
   Когда говоривший подошёл ближе, женщины узнали в нём того самого пожилого мужчину, который когда-то, в их первый день, направил их с вокзала в этот дом.
   — Знаю, что оставаться здесь вам больше нельзя, — продолжал он. — Но и к Гоги Ивановичу идти не след, раз вы ещё не дали ему своего согласия. Не удивляйтесь: наш городок — как большая деревня, здесь все и про всех знают.
Есть у меня предложение: при вокзале пустует небольшой домик сторожа. Самого хозяина давно нет, а вам двоим жилья хватит. Там есть всё необходимое. Одно условие: кто-то из вас должен пойти на работу в депо.
Женщины, не раздумывая ни секунды, забрали свои узлы. Добрый человек, оказавшийся мастером депо, проводил их до самой сторожки, отпёр дверь и, пожелав покойной ночи, оставил обживаться на новом месте.
   Шла война. Мужчины ушли на фронт, и работать стало некому. Олю и Афанасию приняли в Управление железной дороги: девушку — уборщицей в здание администрации, а мать — рабочей в депо.

ВСТРЕЧА
   Шли дни. Жизнь на новом месте понемногу наладилась, работа тоже вошла в свою колею. В один из дней пришла очередная машина со шпалами, но мастера на месте не оказалось. Водитель нервничал и торопил — мол, простой, а у него впереди ещё такой же рейс! Рабочих в ту смену было всего четверо: двое мужчин и две женщины — Афанасия с Олечкой.
   Девушка вряд ли могла стать серьёзным подспорьем в разгрузке тяжёлых брёвен, и на площадке назревал нешуточный скандал.
   — Кто разгружать-то будет? — кипятился один из мужчин.
   — Да и зачем здесь сгружать?! — кричал другой. — Их на сотый километр гнать надо, там пути латать будут!
   — Ничего не знаю, велено здесь — значит, разгружайте! — не уступал шофёр.
   Оля слушала этот шум, смотрела на раскрасневшихся мужчин и вдруг негромко, но твёрдо произнесла:
   — Не волнуйтесь, пожалуйста. Я сейчас мигом сбегаю за мастером. Он придёт и всё решит.
   Она развернулась и поспешила на поиски человека, который был здесь одновременно и мастером депо, и начальником станции.
   Вот и перрон, впереди вход в здание вокзала. «Наверняка он там», — думала Оля.  Она уже представляла, как мастер распорядится разгружать машину прямо на улице, под стены депо... «Опять будет трудный день», — мелькнуло в сознании.
   Было тепло. Оля шла и торопилась найти мастера. К вокзалу только что прибыл обычный пассажирский поезд. Люди, высыпавшие на перрон, радовались короткой передышке и возможности напиться свежей артезианской воды из гранитных фонтанчиков.
   Среди жаждущих оказался и Василий, который ехал этим составом к месту службы в Тбилиси. Он шёл, озираясь по сторонам в поисках источника. Второпях юноша не заметил невысокую девушку и столкнулся с ней так резко, что чуть не сбил её с ног. Василий ойкнул, порывисто отстранился, заглянул ей в глаза — и замер.
   — Простите, я не хотела вас задеть! — воскликнула Оля.
   — А где... где водички попить можно? — едва вымолвил Василий, не сводя с неё глаз.
   — Да вот же, вдоль вокзала фонтанчики, — ответила Оля и тоже на миг задержала взгляд на молодом человеке.
   «Чудной какой-то», — подумала она, ловко увернулась от долговязого паренька и поспешила дальше по своим делам.
   Василий посмотрел ей вслед: по спине девушки мерно покачивалась тяжёлая, тугая коса — золотистая, до самого пояса.
   Паровоз пронзительно свистнул, предупреждая о скором отправлении. Василий подбежал к поилке, жадно припал к воде и рванул к своему составу. Заскочил на подножку уже на ходу и стал лихорадочно озираться, выискивая в толпе ту самую девушку.
   Поезд, постепенно набирая скорость, уходил со станции.
   И вдруг Василий снова увидел её: невысокую, тоненькую. Он радостно махнул ей рукой. Оля тоже заметила его и в ответ помахала ладошкой.
   Им в этот день ещё раз — хоть издали, на краткий миг — повезло встретиться.  Поезд огибал депо, и Оля, стоявшая у путей, на мгновение поймала ответный взгляд.
   Состав умчался вдаль, растворившись в мареве горизонта и оставив в душе каждого загадочное, необъяснимое, неизведанное чувство...

ПЕРЕЕЗД
   Сегодня мастер постарался хоть немного облегчить труд этих двух женщин. Он отправил обеих наверх, в кузов машины, чтобы они монтировками потихоньку подталкивали шпалы к краю. Там, внизу, двое рабочих принимали тяжёлые, пахнущие креозотом брёвна на себя и сносили их под стены депо.
   Жаль было мастеру смотреть на молодых женщин. В короткий час передышки он поведал им, что в Тбилиси расширяется завод — там будут выпускать мощные электровозы. Рассказал, что его сын с семьёй давно перебрался в город и хорошо зарабатывает. Он вывел на листке бумаги домашний адрес сына и протянул Афанасии, советуя не раздумывать и ехать.
   — Ничего не бойтесь. Всё у вас там сложится, — успокоил бригадир и по-доброму улыбнулся.
   Приближалась весна 1945 года. Тёплый февраль. Мать и дочь в Гори больше ничего не держало. Поговорив тем же вечером в тишине своей сторожки, они решились на переезд.
   В Тбилиси сын мастера из депо оказался человеком в высшей степени порядочным и отзывчивым. Как только Афанасия с Олей обратились к нему по приезду, он тут же пристроил их к своим добрым знакомым. Оказалось, что в них там очень нуждались.
   Афанасии предложили поселиться в небольшой квартире, хозяйка которой была стара и требовала постоянного ухода.
   Дом стоял на самой остановке «Коньячный завод», а совсем рядом, через дорогу, высились корпуса того самого завода, выросшего из Главных Тифлисских мастерских.
В то время он носил имя Сталина. Сам Иосиф Джугашвили в юности (в 1898 году) организовывал там рабочие кружки. Для рабочих того времени имя Сталина на вывеске было не просто дежурными словами, а частью их личной и профессиональной гордости.

                ***
   Олю приняли на завод уборщицей складских помещений. Зарплата у девушки поначалу была скромной, но вскоре она приглянулась начальству своей старательностью, и ей предложили пойти учиться на заточника.
   Девушка быстро освоила непростое ремесло. Работа требовала не только точного глазомера, но и недюжинной физической силы: тяжёлые металлические диски приходилось вручную перетаскивать с тележки на верстак, выбивать затупившиеся фрезы молотком, а после заточки вбивать их обратно.
   «Ну, это всё же не путейские молоты, — рассуждала она, подтягивая к себе очередной диск с раскрошенными зубьями.
   — И уж точно легче, чем ворочать пропитанные креозотом шпалы в депо под ледяным ветром или палящим солнцем».
   Она наловчилась затачивать металл так чисто и точно, что уже через месяц ей повысили разряд.
   Жизнь Оли и её матери из маленького села на Украине здесь, в Тбилиси, входила в мирную колею: у них была крыша над головой и достойный заработок.

ДЯДЮШКА САНДРО
   Хорошенькая девушка в цеху сразу обратила на себя внимание мужчин — как женатых, так и совсем молодых. Но у девчонки настолько были живы горькие воспоминания об оккупации и трагических историях, связанных с гаданием, что ей просто хотелось тишины и покоя. А в цеху было очень шумно. В заточном отделении с ней работал старенький дядя Сандро. Жена умерла у него давно, сын долго не возвращался с фронта. В обеденный перерыв, когда в цехе всё замирало, он устало садился на стул и молчал. Оля чувствовала его переживания, и что-то ей подсказывало, что его сын жив, что скоро придёт. Но не хотела сама затевать с ним разговор. А он переживал и молчал. Оля выходила в перерыв на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха и насладиться тишиной.
   Однажды она вошла после улицы в заточное отделение и застала старика с закрытыми глазами и очень бледным лицом. Не теряя ни минуты, она добежала до кабинета начальника цеха и стала просить вызвать по телефону врача для дяди Сандро.
   — Что ты так волнуешься, детка, — сказал начальник цеха. — Посиди со мной, поговори. А дядя Сандро просто устал, спит он так, сидя.
   — Нет, пожалуйста, скорее! Ему плохо! — уже кричала Оля в то время, когда начальник взял её за локоток и легонько стал увлекать девочку к ободранному диванчику у боковой стенки.
   — Да что вы за человек такой! — крикнула Оля, выдернула свою руку и выскочила из кабинета.
   Она кинулась бежать на склад: там она тоже видела телефон. Женщина-кладовщица, старая осетинка Алана, как только глянула на неё, схватилась за телефон, стала крутить на нём диск и скороговоркой лишь спросила: «Сандро?».
   — Да! — выпалила дивчина и, тяжело дыша, осела на стул рядом с рабочим столом.
На заводе был свой медицинский пункт, и при нём всегда была наготове выехать в любую минуту белая «буханка» — ГАЗик с круглосуточно дежурившими врачами.
   Перерыв ещё не закончился, и в тишине у ворот в цех послышался тревожный сигнал машины. Алана и Оля бросились к заточному отделению. Дядя Сандро, распластав руки, уже лежал на полу. Врачи тут же, не поднимая его, оказали первую помощь. Он очнулся, сделал вдох. В этот момент Оля решилась.
   — Дядя Сандро, дорогой человек, слышите меня? Ваш сын жив и здоров. Он скоро придёт домой. Он приедет с молоденькой девочкой, и будет свадьба, и будет счастье! — выпалила Оля и увидела, как взгляд дяди Сандро стал осознанным. Его губы чуть дрогнули, и из глаз покатились слёзы.
   — Всё, всё! Жив твой дедушка, — сказала Алана и усадила девочку на тот же единственный стул, а пришедшего в сознание больного дядю Сандро санитары переложили на носилки и увезли в больницу.
   Вокруг отделения уже собрались любопытные люди. Перерыв кончился. Начальник цеха подошёл и тут же распорядился разойтись по рабочим местам. Недобро зыркнул чёрным взглядом на Олю, на кладовщицу, но не сказал ничего, лишь нервно развернулся и ушёл к себе.
   Вскоре цех заурчал, завыл, загудел, застрекотал. К раскрытым дверям заточного отделения подкатили тележку с большими дисками, резцы которых требовали заточки.
   — Ты одна не ходи к начальнику. Знаю, плохой мужик. Я живу в бараке. После работы пойдём ко мне.
   Оля посмотрела на Алану: добрые глаза не лгали, они предлагали помощь. Девочка всё поняла и согласно закивала головой. В лице Аланы ангелы подарили Оле защиту и новые знакомства. Соседями доброй женщины оказались молодые люди, приехавшие из Харькова как специалисты по наладке нового оборудования, поступавшего на развивающийся завод.
   Тбилисский электровозостроительный завод* стремительно расширялся: один за другим вступали в строй новые цеха. Стране как воздух были нужны локомотивы, а предприятию — рабочие руки, энергия и верность делу.


* ПВРЗ — Тбилисский паровозовагоноремонтный завод (в 1957 году модернизирован и переименован в ТЭВЗ — Тбилисский электровозостроительный завод).