Ходики Верлибр

Часы на стене
режут тишину на секунды.
Не ножом –
тупым,
ржавым.
Бабушкиным ножом,
которым она
делила хлеб
на шесть неравных частей,
потому что
в семье
никогда не бывает
поровну.
Себе всегда меньше.

Каждый удар –
маленькие похороны
того, кем я был
мгновение назад.
Тот, секундный,
уже не вернётся.
Он не оставил завещания,
не успел
досмотреть сон,
досказать слово,
дожить
до точки
в предложении,
которое
начал
я –
другой –
тот,
кто тоже
уже
умирает.

И маятник
её ходиков,
гири которых
любил подтягивать,
снова делит время
на неравные части.
Качается
влево –
и там
моё детство,
где лето
длилось
вечность
и не имело
стрелок.

Вправо –
и там
всё остальное.
Сжато,
спрессовано,
как уголь,
который
когда-то
был
лесом.

Я хочу остановить их.
Не могу.
Они не слушают.
Они никогда не слушают.
Они просто
режут,
режут,
режут –
и из этих лоскутков
кто-то
шьёт
мне
жизнь,
которую
я
не выбирал,
но
ношу.