Город на холме. 37

37. Как пала Мурата. Говорит синьор Гвидо

Была середина июня. В этот день противник путём подкопа повредил цистерну, оставив крепость без запасов воды. Под вечер, когда спустилась темнота, а войска кардинала прекратили обстреливать Мурату, я стоял на стене крепости, глядя, как сумерки начинают окутывать развалины нижнего города и скрывать папский лагерь. Вскоре в небе зажглись звёзды, а внизу и вдали загорелись костры. Ко мне подошёл синьор Альбергетти, что длительное время находился в рядах папского войска и доставлял нам сведения из папского лагеря.

-О чем думаете, синьор Гвидо? – спросил он, поворачивая ко мне свой ястребиный профиль.
До этого мы не состояли в близком знакомстве. Зная о его репутации человека расчетливого, я подумал о том, что он не подошёл бы ко мне, если бы не преследовал личную выгоду.
-Думаю о том, придёт ли помощь, - ответил я. – В Мурате воинов всего около четырёхсот человек, а город – не с нами.
-Нынче народ не тот, - ответил синьор Альбергетти, - а всё потому, что в Италии нет сильной центральной власти. Лишь сильный император гарантировал бы нам, старым семьям, подтверждение наших прав и привилегий. Однако, сильной власти нет и вряд ли предвидится в ближайшее время, вот народ и распустился. В старые времена любой подданный был бы счастлив пожертвовать своим имуществом ради спасения своего господина, а нынче – оскудение душ и утрата доблести старых времён… Посмотрите на соседние страны. Видели вы хоть одну, где народ так попирал бы старые знатные семьи, а купцы и банкиры возомнили себя им равными… Лишь некоторые наши города сохранили старый гибеллинский дух, а остальные совсем потеряли страх и ищут лишь свою выгоду…
-Так что вы думаете, ждать ли нам помощь? – спросил я, чтобы прервать его старческие излияния.
- Наше дело гиблое, синьор Гвидо, потому что нынче никто не отдаётся ему всей душой, - снова начал своё ворчание синьор Альбергетти. -  Возьмём, к примеру, правителя Милана, синьора Бернабо. Он ведь не пошёл сам на помощь синьору Форли, чтобы оставить себе пути отступления и не давать лишний повод к противостоянию с папой. Синьор Бернабо нанял немецких наёмников во главе с графом Ландо и  отправил их сюда. И где эти наёмники? Они занимаются грабежами в тылу кардинала-легата. Является ли это помощью синьору Форли? Конечно, является. Но почему они не спешат сюда?
-Почему? – спросил я, заинтересовавшись его рассуждениями.
-Потому что они лучше любой крысы чуют запах безнадёжности, - назидательным тоном сказал он, подняв свой указательный палец к самому моему носу.
-Говорят, что граф Ландо непобедим, - возразил я.
- Наёмники зарабатывают на войне, но гибнуть в безнадёжном деле ради верности кому-либо они не станут. Здесь нужны люди с стойкими убеждениями. У нас же большая часть гарнизона – такие же наёмники, ответил он.

Мы помолчали. Я думал о том, когда он перейдёт к вопросу, ради которого пришёл ко мне. Помолчав немного, синьор Альбергетти спросил:
-Почему вы не убили этого болвана? Разве вашей семье не стало бы легче, если бы одним Кавальканти стало меньше?
Вот оно что! Почитая ситуацию в Мурате обречённой, синьор Альбергетти нащупывал возможные пути возвращения на прежние позиции в папский лагерь! Пока там знали только о том, что он попал в плен, но в Мурате находились захваченные в бою люди из армии кардинала-легата. Правда, ряды их поредели благодаря мадонне Чие, которая приказала использовать заложников на стенах и для ремонта частично обрушившихся укреплений. Однако под ударами своих же товарищей, штурмовавших крепость, погибли далеко не все.
Подумав, я ответил:
-Сначала я не знал, кто это. Потом мне было забавно, что он не знает, кто я. А сейчас я просто подумал, что мог бы заработать на наших противниках, или, на худой конец, выторговать за его жизнь небольшой замок в виде башни на границе наших владений.
-Синьор Гвидо, - сказал старик Альбергетти, - не поддавайтесь этим новомодным веяниям с поиском выгоды. Своих противников нужно уничтожать сразу, а не растягивая это на неопределённое время. Чем ближе вы к ним, тем больше станете колебаться да откладывать, а там и совсем будет поздно. Такие люди, как Джованни Берарди и этот шут при нём должны быть уничтожены ради блага нашего дела.
Мне стало неприятно от того, что этот человек так быстро проник в мои мысли, однако я сделал вид, что не понял его.
-Альдо Кавальканти  - да, враг нашей семье, но синьор Джованни ничего лично мне не сделал, - сказал я как можно более равнодушно.
-Джованни Берарди – просто выродок в своём благородном семействе! – в сердцах воскликнул синьор Альбергетти. – Ведь отец его был совсем не такой!  Покойный Франческо Берарди положил не только всю свою жизнь в жертву на алтарь дела императора, но не пожалел даже имущество и семью…
-Может, поэтому синьор Джованни больше и не хочет быть жертвой? – сказал я, желая задеть его, чтобы старик от меня отстал.
-Вот из-за того, что молодёжь не желает идти на жертвы, наше дело гибнет! – в сердцах воскликнул синьор Альбергетти и ушёл.

Я подумал о том, что некоторые люди чем старше, тем воинственней. Сам-то синьор Альбергетти прожил свою жизнь до седин, но требует жертв от тех, кто ещё толком и не пожил… Положить жизнь за дело императора! Вот мы сидим в осаде, и где он, этот император? Знает ли он, что синьор Форли противостоит папскому войску? Император так далеко… В этот миг мысль моя взлетела и пронеслась над полями, голубыми горами с снежными вершинами, верхушками деревьев дубовых лесов. Мне даже привиделся пастух, стоявший, задрав голову, посреди овечьего стада.

Нет, синьор Альбергетти был мне абсолютно неприятен. Он показался мне одним из тех стариков, кто, сам стоя одной ногой в могиле, не прочь утянуть за собой и многих из тех, кто моложе, лишь бы избыть свою обиду на приближающийся конец.

Ночью, когда крепость, за исключением сторожей на стенах и у ворот, была погружена в глубокий сон, земля содрогнулась. Раздался грохот. Мне показалось, что вся Мурата словно проваливается в бездну, а башни покачнулись. Вскочив в темноте, я стал нащупывать обувь и оружие, порадовавшись, что лёг спать, почти не раздеваясь от усталости. Где-то внизу слышалось, как мечутся люди, и кто-то требует зажечь огонь. Пол под ногами ещё несколько раз дрогнул. Раздался звук, который бывает при осыпи, и всё затихло.
Дверь в нашей комнате заклинило, и нам с оруженосцем пришлось выбивать её плечом. Спустившись кое-как по тёмной лестнице, мы попали на площадку, где уже толпились люди. Вместе с ними нас вынесло во двор.
На том месте, где стояла Львиная башня, в предрассветных сумерках смутно угадывались очертания большой кучи щебня, из которого торчали доски, бывшие крышей. Некоторые участки стены тоже просели.
-А что люди? – спросил я, указывая на башню какому-то солдату, стоявшему с ошалелым лицом.
-Все, все остались там…А я… только вышел, а она как сложится, - сбивчиво стал объяснять он.
-А епископ? – снова спросил я.
-Все… все там…
-Боитесь Божьей кары, синьор Гвидо? – раздался позади знакомый голос. – Не бойтесь. Вся вина на кардинале.
Я обернулся и снова увидел синьора Альбергетти.
-Видите, как хорошо всё вышло. Вам больше не нужно колебаться. Бог сам решил судьбу предателя Джованни Берарди, а также помог вашей семье избавиться от одного из её врагов. Не об этом сейчас нужно печалиться.
-А о чём? – спросил я с вызовом.
-О том, что дело мадонны Чии проиграно.  Именно сейчас, когда Львиная башня и стены обрушены противником, наступил переломный момент. Отныне крепость для всех нас является ловушкой. Думайте, как выпутаться из этой ситуации и спасти свою жизнь, - ответил синьор Альбергетти совершенно спокойно и невозмутимо.
-Вы говорите о том, чтобы я покинул мадонну в столь тяжёлую минуту? И что это, разве не предательство?
-Предательство?  - поднял он брови в удивлении. - Мадонна Чия служит своей семье, а я служу делу императора. Семья мадонны Чии идёт на дно. Должен ли я идти на дно вместе с ней, хороня под обломками дело всей своей жизни?
-Я так не смогу, - признался я.
-В этом и состоит ваша беда, синьор Гвидо, - сказал он, пристально глядя мне в глаза. -  Вы проявляете твёрдость там, где нужно проявить гибкость, и мягки там, где нужно проявить твёрдость.

В это время пришёл человек от мадонны и позвал меня к ней. Когда я вошёл, в зале, где сидела мадонна, уже толпилось много народу. Лицо её было неподвижным и непреклонным. За спиной стояли её сын и племянник. В скрытом полумраком углу комнаты сидели притихшие женщины. Оттуда доносились голоса детей, которые не понимали всей опасности момента, и шиканье взрослых, требовавших, чтобы они замолчали. То, что мадонна Чия собрала всю свою семью и всех верных ей людей в одном зале, говорило о том, что вот-вот произойдёт что-то важное.
Я спросил, чего ждут. Мне ответили, что главы наёмников попросили госпожу о встрече. Я понял, что всё действительно кончено. Мне показалось, что время остановилось. Мы всё стояли, а свечи мигали. В воздухе витал чад, а за окном медленно светлело.

Наконец, пришли командиры наёмников. Мадонна посмотрела на них долгим взглядом, но не стала приветствовать, словно они явились к ней на поклон. Поприветствовав её, пришедшие осведомились, что она предполагает делать в виду того, что главная башня и некоторые участки стен рухнули. Мадонна ответила, что она предполагает сопротивляться, и что эти досадные помехи нисколько не повлияли на её решимость, так же как не повлияли на её верность семье Орделаффи и её интересам.
-Хорошо, - кивнул один из командиров, избранный, вероятно, в качестве главного переговорщика, - примерно это мы ожидали услышать.
Помолчав некоторое время, он продолжил:
-Мадонна, благодаря вам, а также благодаря некоторой надежде на помощь извне защита крепости держалась до последнего. Однако, мы – люди, зарабатывающие ратным трудом не только деньги, но и славу. Для нас нет ничего славного в том, чтобы быть погребёнными под рухнувшими башнями, и нет выгоды сражаться за проигранное дело. Поскольку мы не обязаны терпеть подобные трудности до самой смерти, ибо не связаны с вами узами крови или клятвами верности, мы желаем, с вашего разрешения или против него, сдать крепость.
На лице мадонны не дрогнул ни один мускул. Казалось, она задумалась, сощурив глаза и глядя на пламя свечи, горевшей перед ней на столе, а потом произнесла:
-Хорошо, однако дайте мне самой заключить соглашение о сдаче крепости.

Командиры наёмников выразили согласие и заявили, что пошлют в ставку кардинала-легата своих людей, чтобы договориться о переговорах.

Когда солнце поднялось высоко, прибыли аудиторы, наделённые кардиналом всеми полномочиями. Начались переговоры. Лишних людей удалили из зала. Я отправился во двор, где снова наткнулся взглядом на Львиную башню. Мне сразу вспомнился Альдо Кавальканти, теперь погребённый со своим господином под её камнями. Я надеялся, что их мучения прекратились сразу, что падение башни застало их во сне, и они даже не поняли, что с ними произошло. Я вспомнил, как случайно спас его в городе Бассано от восьми разъярённых братьев некоей чересчур предприимчивой девицы, и как тогда он показался мне весёлым и занятным парнем. Потом вспомнил, как попал в плен к его синьору, и как они хорошо со мной обращались, как мы сидели у костра и ели из одного котелка. Тогда всё это казалось не страшным, а скорее забавным. Однако в этот момент я допустил оплошность и увидел людей в тех, в ком не должен был видеть. Из-за этой слабости, когда они попали в мои руки в Сан-Джорджо, я и хотел их спасти. Впрочем, они выскользнули из моих рук, предпочтя лучше взобраться на горящую крышу, чем попасть в плен. Эта горящая крыша стала моим кошмаром на много дней, хоть я и не смог найти их тела. Можно было бы сказать, что судьба сделала мне подарок, освободив от симпатии к людям, к которым я не должен был чувствовать приязни. Но нет, меня грызла то печаль из-за их погибели, то из-за чувства вины.

Представьте моё изумление, когда во время разведки в направлении папского лагеря мы с товарищами наткнулись на этих двоих, вполне себе живых и здоровых. Я никогда не считал себя слабым и не боялся призраков, но увидев людей, которых несколько месяцев в душе оплакивал, чуть не лишился чувств.

Когда эти двое, наконец, снова попали в мои руки, я решил разобраться с этим вопросом окончательно. Раз удача была на моей стороне, моя семья должна была получить удовлетворение со стороны семьи Кавальканти, а моя партия – со стороны синьора Джованни. Я выдерживал характер несколько дней. И что же? Судьба снова посмеялась надо мной. Я не успел получить денежный выкуп с их семей, как они погибли страшной и мучительной смертью. Теперь я снова не испытывал к ним никакой неприязни, зато испытывал печаль и сожаления. Я пошёл на стену и в память о них порвал в клочки их письма о выкупе и пустил их по ветру. Глядя как ветер крутит эти клочки и роняет их вниз, словно неуклюжие снежные хлопья, я подумал о том, что снова несколько месяцев стану мучиться, представляя, каково быть засыпанным заживо развалинами башни. Особенно, если в глубине остались пространства с воздухом, но ты лежишь в темноте и знаешь, что никто не придёт тебе на помощь. А ведь там были не только эти двое, но и старый епископ, и другие заложники. Думая о них, я размышлял о том, точно ли наше дело правое? Правда ли есть на земле какая-нибудь справедливость? Вот взять правителя Милана Бернабо Висконти. Когда в его земли пришёл монах проповедовать крестовый поход против Франческо Орделаффи, Бернабо просто приказал сжечь его на костре. Его сто раз отлучали от церкви. Он распутничал направо и налево, имел чуть не два десятка сыновей от разных женщин. Раздавал жителям своих земель щенков породистых собак и заставлял выращивать за свой счёт, карая страшными карами тех, у кого собака умирала или болела. И что же? Ничего ему не было. Ни разу, когда он устраивал оргии или творил произвол, никакая карающая молния не ударила его по лбу. И ведь он тоже был за императора.
Мадонна Чия -   героическая женщина. Её силе воли мог бы позавидовать любой мужчина, однако то, что она сожгла целый город из-за того, что он не поддержал её семью, меня смущало. Если бы мне рассказали это где-то вдалеке отсюда, я, думаю, восхитился бы ею, но, глядя, как жители бродят среди обгорелых развалин, я чувствовал какое-то стеснение в сердце. И она ведь за императора и партию гибеллинов.

Впрочем, и моя семья была за партию гибеллинов. Если я с трудом и сомнениями, но мог откинуть мысли о правителе Милана, и даже о мадонне Чие, которой служил, то откинуть мысли о своих родственниках не мог. Даже если бы моя семья заблуждалась, и дорога, по которой она шла, вела в ад, я бы побрёл с ними, потому что никогда и никого из них не смог бы оставить.

Между тем, переговоры окончились. Мадонна Чия сдалась в плен вместе со всей своей семьёй, выговорив право всем своим людям уйти, куда они пожелают и унести столько своего имущества, сколько смогут. Я выразил желание последовать за нею, но она ответила, что запрещает мне это и велит, если я смогу, пробираться на помощь её мужу.

Я и синьор Альбергетти в толпе других людей, служивших этой необыкновенной женщине, стояли и провожали её, пока повозки не увезли её в лагерь кардинала-легата, а оттуда  - в Анкону. Говорят, в плену она держалась с таким достоинством, словно была не проигравшей стороной, а победительницей. В знак уважения кардинал приказал служить ей со всем почтением.

Когда повозки скрылись, синьор Альбергетти сказал:
-Ну, и куда вы теперь, синьор Гвидо? Я лично собираюсь вернуться в папский лагерь как лицо, освобождённое из плена. Благо, все возможные свидетели погребены под Львиной башней. Если хотите, можете сдаться мне в плен и на законных основаниях отдохнуть в моей палатке.
-С какого перепуга мне сдаваться в плен, если кардинал-легат дал слово отпустить нас? Или оно ничего н стоит?
-Ну, почему же? – пожал он плечами. – Кардинал-легат сдержит слово, однако, когда вы отъедете отсюда достаточно далеко, кто узнает, что оно на вас распространяется? Сдайтесь лучше мне, и так не попадётесь в чужие руки.
-Идите к дьяволу со своим предложением! – ответил я. – Я получил свободу и потеряю её либо по своей воле, либо из-за своей неудачи, но добровольно от неё не откажусь!
С этими словами я выехал их развалин Мураты и, смешавшись с толпой наших наёмников, поехал к воротам Чезены.