Картофельная осень

Семьдесят девятый год.
Мне, молодому аспиранту, уже возомнившего себя большим учёным интеллектуалом, доверили группу механиков второго курса  из двадцати пяти человек. Двадцать пять душ, десять ребят и пятнадцать девочек, которые свято верили, что «механик» — это звучит гордо.

Мы высадились в деревне Глухово. Нас поселили  в школьном интернате. Пахло деревом, мелом, каникулами и пылью нежилого помещения. Школьники были на каникулах.

Моя роль была чёткой, как инструкция к комбайну. Я руководитель, я должен организовать работу, быт, питание, отдых студентов, решать все вопросы с колхозным начальством.

При интернате была кухня и столовая с полным набором посуды. Поварами я назначил двух девочек, которые заявили, что умеют готовить
— Вы теперь наши мамочки. Вся надежда на вас. А ребята всегда помогут, воды принесут, дров, посуду помогут помыть.
Ритка, маленькая шустрая девушка:
— Роман Иванович, а если они не будут, есть мою гречку?
— Заставим. Оставим без сладкого.

Продукты выдавал колхоз: макароны, сахар,  крупы всех видов — от гречки до манки. Картошку мы копали сами. Колхоз раз в три дня выдавал свежее мясо свинину или баранину и каждый день  молоко свежее парное по литру на человека в день.
— Итак, двадцать пять литров в день. Если кто-то не выпьет — я лично буду проверять.

Подъем на работу в семь часов. Умыться, позавтракать и в поле. Работа была простая. Трактор распахивал картофельные борозды, которые тянулись через всё поле. Студентки шли по борозде и собирали картошку в ведра. Ребята относили их в тракторную тележку, которую тащил другой трактор за студентами. Один студент забирался в тележку и принимал ведра с картошкой.

 В хорошую погоду работали весело с шутками, разговорам. Ребята быстро поняли, что ведро с картошкой можно не подносить к тележке, а метать через борозды с расстояния. Тот, кто стоит в тележке ловит, высыпает картошку и бросает ведро назад. Началось даже соревнование, кто с большего расстояния добросит ведро до тележки.

Но когда начинался дождь, все становилось хуже. В дождь не работали, но попадали под небольшие заряды. Грязная мокрая картошка, сапоги тонут в грязи, мокрые куртки. Самое плохое ещё то, что не было настоящей сушилки.
Однажды один парень, Вовка, заявил:
— Роман Иванович, я требую компенсацию за моральный ущерб! Меня дождь заставил вспомнить, что я не люблю природу.
— Вовка, природа тоже не в восторге от тебя, — ответил я. — Иди, сушись.

Вечерами была другая жизнь. Футбол, волейбол  с  местными ребятами. Местные играли жёстко, с азартом, как будто от этого зависела их честь. Я смотрел и приговаривал:
— Так, если кто-то сломает ногу, мне не звоните, звоните в «Скорую». Я руководитель, а не травматолог.

Танцы в клубе это особая тема. Местные ребята ждали приезда студентов целый год. Они смотрели на нас, как на инопланетян. А наши девчонки  свободные, яркие  производили на них гипнотическое впечатление. Они  гуляли допоздна, и не обращали внимания на местные порядки. Надо заметить,  что местные, деревенские девчонки жили под строгим домашним контролем. Все они уже были распределены между местными ребятами. Поэтому приехавшие студентки казались доступными и с ними можно вести себя свободно.

Часто в хорошую погоду ребята, захватив ведро картошки гитары, уходили в ближайшие поля. Разводили костёр, пекли картошку, пели песни под гитару.
Однажды, когда  девчонки затянули очередную песню про любовь, один из парней, Серёга, трагическим голосом спросил меня:
— Роман Иванович, ну почему мы здесь, а не на берегу Чёрного моря?
— Серёга, на берегу моря тоже есть картошка, но её там не копают, её там едят в ресторанах.

Главная проблема была в двух местных хулиганах — переростках лет под тридцать, полные неудачники по жизни. Они были вечно пьяны, вечно агрессивны и искали повод подраться.

В первый день приезда я собрал парней в спортзале. И прочёл им лекцию по технике безопасности на танцах:
— Так, внимание! Пункт первый: если кто-то из местных начнёт провоцировать — сразу ко мне.  Я разберусь. Ни каких пойдём выйдем, один на один. Ты выйдешь, а они всей деревней.
Пункт второй: если драка все-таки начнётся, все встают стеной. И запомните: нас десять человек, а зачинщиков, как правило, двое или трое. У них хватит мозгов понять что,  мы их просто задавим количеством.
— А если они с ножами? — спросил кто-то.
— Если с ножами, — вздохнул я, надо ретироваться, но без паники. Я буду вас прикрывать.

Но, как часто водится, проблема пришла не от местных, а от своих. В группе было трое ребят, которых можно назвать мажорами. Их родители были крупными начальниками на заводах. Они как в университете, так и здесь вели себя нагло, по хамски, на грани допустимого. Работали плохо, всегда опаздывали, иногда отказывались идти на работу, объявляя себя больными. 

Однажды вечером в кухню влетают наши поварихи, бледные как простыни:
— Роман Иванович! Привезли тушу барана! Мы на минуту отвернулись, а у барана ноги нет! Срезали!

Я сразу догадался, куда смотреть. Под койкой у тех троих нашли мясо, завёрнутое в пакет. Они собирались идти своей компанией жарить  шашлык. Это было слишком. Я собрал комсомольское собрание. Студенты гудели от возмущения. Сашка самый старший из студентов, уже отслуживший в армии, встал и сказал тихо, но так, что все услышали:
— Они украли у своих. За это бьют и выгоняют.
Все одобрительно загудели. Эти мажоры своими выходками всех достали.
Они, потупившись, выдавили из себя какое-то извинение. Но я сердцем чувствовал, что это ещё не конец.

Вечером танцы закончились, все вернулись в интернат. Я завалился у себя в комнате с книгой. Тишину разорвал топот и женский визг.
В дверь влетели Риту и Лена.
— Дерутся! Там! — они махали руками в сторону коридора.
Я выскочил. Картина маслом: в коридоре наши парни,  о чем- то препирались с местными, которые толпились у открытой  двери, на крыльце. Местных возглавляли  те самые пьяные хулиганы. Я вышел вперёд, за спиной чувствовал дыхание своих ребят. Год назад Я отслужил в армии и умел говорить на том языке, который они понимают. Я рявкнул матом, объясняя, чтобы трезвые быстро утащили пьяных, иначе им всем светит срок.

Трезвые, молодые ребята замялись, но один из хулиганов, лысеющий детина, лез вперёд: «Разберись  сначала со своими, профессор!».
Я обернулся. И офигел. Сашка, наш армеец, со всей силы  влепил пощёчину одному из мажоров. Тот сел на пол и хлопал глазами, как рыба в аквариуме.
Детина рванулся вперёд, замахиваясь для удара. Я стоял на ступеньке выше его. Адреналин затопил разум. Я хотел ударить его ногой, целясь в голову, чтобы сбить с ног. Но тело сработало само, нога развернулась в полете и прилетела точно в грудь.

Я это чувство запомнил на всю жизнь. Я бью его по лицу, а нога уходит в сторону. Человек с нормальной психикой, не может ударить другого человека по лицу. Другой человек это и есть ты сам. Ты всегда представляешь себе, как тебя видят окружающие, то есть  это твоё отражение.

Он отлетел в толпу своих, как кегля.
— Меня бьют?! — заорал он. — Меня папка с мамкой не били!
Его схватили свои более трезвые ребята и выволокли прочь, шикая и уговаривая.
Я закрыл дверь на крючок.

Сердце колотилось, но внешне я был спокоен. «Всё, отбой. Сашка, что это было?
Оказалось мажоры, обиженные на собрании, пожаловались местным на танцах, что мы их «прессуем». Они только этого и ждали, им нужен был повода разобраться с нами, особенно с Сашкой.

Утром я отправил мажоров домой в город. Вместе с ними отправил ещё одного студента. На вопрос, почему он не вышел в коридор драться вместе с ребятами, он ответил, что он поэт и не может смотреть на скандалы.

Этим же утром я написал заявление в милицию, в котором описал всю драку.
 
Был ещё один интересный момент.  Рядом с интернатом на дороге, полузавалившись в канаву, стоял бульдозер. Местные сказали, что на этом бульдозере, как раз и приехал зачинщик драки. Интересно что бы он сделал, если бы не завяз в грязи? Может интернат снёс?

Через день пришёл участковый, добрый дядька с усами. Он отвёл меня в сторону и извиняющимся тоном попросил.
—Роман Иванович, по твоему заявлению ему дадут три года строгача. … у него мать-сердечница, и сам он диабетик. Он, конечно, дурак и хулиган, но если ты перепишешь бумагу, я дам ему пятнадцать суток, и вы его больше не увидите.
Я переписал заявление.

На следующий год, когда мы снова приехали в Глухово, я спросил у председателя про того хулигана. Председатель махнул рукой, тяжело вздохнул:
— А он весной умер. Совсем плохой был. Диабет. Никто ему не помог, да он и не просил. Так и сгинул, один в своей халупе, без матери, без жены.

Я стоял на крыльце и смотрел на закат. Там, далеко за полем, где горизонт сливался с землёй, светились розовые облака. Я вдруг подумал, как же странно устроена жизнь. Мы приехали сюда, чтобы собирать картошку, она собрала нас всех в одну кучу — смешных, молодых, глупых. И мы даже не заметили, чужую боль, которая осталась где-то на обочине. Я смотрел на огонёк костра студентов в поле, мне почему-то по казалось, что тот парень тоже когда-то стоял у такого же костра. Может быть, даже пел под гитару. Только потом ветер задул его огонь.