Глава 12. Исход

Сидя на корточках у служебной бельевой, женщина тихо плакала, обхватив колени руками, словно пытаясь защититься от обрушившегося на нее горя. Она отрешенно смотрела на снимок, комкая его в своих дрожащих пальцах. В ее глазах, расширенных от непередаваемого ужаса, застыла равнодушная пустота, в которой больше не отражался окружающий мир. Сорок лет она ломала свою жизнь, шла на подлоги с электронными тонометрами, химичила со спецрастворами в процедурном кабинете и терпела шантаж ради защиты Марка, в которого вкладывала всю душу. Теперь этот снимок, бывший главным смыслом ее существования, превратился в символ чудовищного обмана. Она осталась в гробовой тишине коридора наедине со своим разбитым материнским сердцем, еще не зная, что ее настоящий, кровный сын все эти последние годы, по злой воле судьбы, оказался здесь, в этом самом санатории.

Бывший сыщик устало вздохнул, глядя на сломленную женщину - соучастницу многолетнего мошенничества. Жалости к ней как к преступнице старый волк не испытывал, но профессиональный долг требовал довести это мутное дело до конца. Он понимал, что времени на слезы нет - прошло время для ложного маневра.

Прошло пять часов, как сыщик покинул в коридоре Веру Николаевну. Ему вдруг захотелось на свежий воздух, несмотря на то, что время было уже позднее.
Палыч быстрым шагом вышел на крыльцо центрального входа. Карельская ночь дышала сыростью и сдавленным безмолвием - шторм давно прошел, оставив после себя лишь сломанные ветки на территории "Кедра" и тяжелый, неподвижный воздух. На дворе царил абсолютный, непроглядный мрак. Окна огромного лечебного санатория темнели пустыми глазницами - отдыхающие спали, и лишь в некоторых окнах тускло светились дежурные медицинские посты.

Бывалый сыщик замер под козырьком, демонстративно закурил и, заметив в тени деревьев силуэт полковника Саныча, намеренно громко, так, чтобы эхо разнеслось по всему притихшему двору, произнес:

- Саныч, сворачивай своих парней, убирай внешнее оцепление. Пусть ребята до утра переведут дух у вертолетной площадки, отдыхают!

Полковник мигом уловил оперский маневр старого друга. Он выдернул из кармана рацию и коротко, отчетливо скомандовал своим бойцам на привычном оперативном сленге:

- Отбой по периметру! Сворачиваем посты, уходим на базу, к вертолету. Перекур до рассвета!

На том конце связи тихо хрустнуло в подтверждение. Темные фигуры оперативников молниеносно растворились в густой, ночной темноте, имитируя уход. Ловушка на опережение была запущена - теперь оставалось только ждать, клюнет ли затаившаяся банда на эту приманку и рискнет ли выйти из укрытия?

Прошло не более часа, как Палыч вернулся в свой номер. Ему нужно было перевести дух, собраться с мыслями. Внезапно за дверью он услышал торопливые шаги. В дверь негромко, но требовательно постучали. На пороге стоял Саныч, и от его надтреснутого, помрачневшего голоса у сыщика внутри все напряглось.

- Палыч, у нас тут труп... Прочесывали дальний угол территории хоздвора и там, прямо за угольным бункером котельной, нашли судью, мертвого. Теплый еще. Его прирезали аккуратно, без шума, буквально под нашим носом. И знаешь, что самое скверное? Никаких документов при нем не было. Но мои ребята взяли только что водителя-телохронителя, он караулил машину у технического лесного сьезда. Эта тварь задрожала сразу, как только прижали его к капоту. Он зарезал судью. Уже признался и с ходу, от страха выложил весь расклад. Бормочет, что все это время прятался здесь в корпусе у своей сестры - немой горничной из обслуживающего персонала. Говорит, она этой бандой заправляет.

Палыч застыл на месте, его брови удивленно поползли вверх. Многолетний сыскной опыт МУРа за секунду перевернулся с ног на голову. Бывший опер искренне рассчитывал увидеть во главе группировки какую-нибудь крупную столичную фигуру или на худой конец самого Астахова, но никак не серую, безответную тень.

- Ксюха?... - сыщик растерянно мотнул головой, не веря собственным ушам. - Вот уж не думал, что тихая горничная водила меня за нос... Видимо, старик Астахов стал для нее опасным свидетелем и балластом, раз она пустила его в расход.

- Вот это номер... - Палыч озадаченно покачал головой. - Саныч, пакуй ее, иначе сбежит. Прижимай эту тихую змею прямо сейчас, - обратился он к полковнику.

Оперативники СУБ сработали как часы. Горничную взяли в служебке без единого звука. Она лишь дико оскалилась, когда на запястьях защелкнулись холодные браслеты. Там же, на узкой кушетке, среди хозяйственного инвентаря, упаковали и Марка. Измотанный ночной возней у угольного бункера котельной, лощеный щегол крепко отсыпался в каморке горничной, так и не успев смыть со лба жирную антрацитовую сажу. План тайного побега через лес рухнул: при задержании водитель-телохранитель моментально раскололся и сдал своих подельников, позволив СУБу накрыть эту свору тепленькими...

Раннее карельское утро встретило арестованных холодным, свинцовым рассветом. За воротами санатория, на открытой поляне - асфальтированной площадке, пригибая траву мощным потоком воздуха, глухо рокотали лопасти тяжелой машины. Под конвоем спецгруппы СУБ через центральный выезд к вертолету угрюмо брели притихший Николай и оскаленная Ксюха. Следом бойцы вели Марка, рядом с которым шагал Палыч.

Сыщик брезгливо бросил Марку вслед:

- Думал, самый умный, щегол? Паспорт свой и старое фото зря в камине спалить пытался - обгорелые ошметки из золы я успел достать, для Петровки этого достаточно - уничтожение документа карается законом!

Марк лишь злобно сплюнул под ноги. За ним двое оперативников бережно пронесли к грузовому люку накрытые брезентом носилки с телом Астахова - Саныч забирал убитого судью в Москву, как главную улику против прокурорской верхушки. Замыкали шествие директор санатория и главврач, шедшая словно в полусне.

У самых ворот, дорогу сыщику преградил Глеб. Он молча передал Палычу ключи от хозблоков. Сыщик принял связку, а Глеб помедлил секунду, резким движением завел руку за ворот куртки и сорвал с шеи серебряную цепочку, на которой висел старый, потертый детский брелок. Он протянул сыщику эту вещь, хранившую тепло его тела:

- Верни ей, Палыч. Больше он мне не нужен.

Глеб развернулся и медленно пошел прочь. Металл тускло блеснул на солнце. Вера Николаевна, шедшая следом под конвоем, инстинктивно опустила взгляд на протянутую ладонь сыщика.

- От Глеба... - просил передать вам, - негромко, но отчетливо произнес Палыч.

Она узнала эту вещь. Сорок лет назад именно этот приметный брелок, принадлежавший ее отцу, она повесила на шею новорожденному младенцу в роддоме. Ее родной сын носил его на этой серебряной цепочке всю жизнь как единственный след своего прошлого, а теперь возвращал за ненадобностью.

Вера Николаевна замерла, судорожно хватая ртом воздух, и подняла глаза на удаляющую спину парня.

- Глебушка, сынок... - дрожащими губами выдохнула она, делая шаг вперед в сторону парня и умоляюще протягивала свои руки.

Но Глеб даже не шелохнулся. Он лишь посмотрел на нее сверху вниз - холодно, отстраненно и глухо. В его взгляде не было ни капли жалости, ни тени прощения. Для человека, выросшего в детском доме, жалость всегда горчит, а искреннее тепло для него всегда казалось хрупким, чтобы в нее поверить.

Дверь люка с грохотом захлопнулась. Палыч глубоко вдохнул хвойный воздух, глядя вслед взлетающей машине.

Криминальный конвейер "черных аптекарей" был полностью ликвидирован, а добытая Палычем папка судьи легла в следственные материалы СУБ. Расследование двадцатилетнего преступления было завершено, превратившись в уголовное дело для организатора банды и ее подельников, и став сокрушительной петлей для прокурора.