Боишься клоунов, увольняйся с цирка

Запах сырой земли, прелого сена и сладковатой гнили был первым, что встретило Агату за брезентовым пологом шапито бродячего цирка «Эребус». Вторым звуком стал сухой треск ломающихся позвонков. Третьим — ее собственный беззвучный крик, намертво запертый в горле спазмом паники.

Она стояла под куполом, где пахло канифолью для подошв воздушных гимнастов, озоном от старых софитов, дешевым машинным маслом и звериным потом. Под ногами пружинил дощатый настил, пропитанный на десятилетия пролитым пивом, мочой лошадей и кровью. Сквозь щели в крыше сочился мертвенно-бледный свет луны, расчерчивая опилки геометрией теней.

Агата ненавидела клоунов. Ее фобия не была милой причудой, позволяющей посмеяться над собой на вечеринках. Это была древняя, животная хтонобофия, уходящая корнями в тот день, когда ей было семь лет, а ее отец, таксидермист-любитель, решил пошутить. Он надел на себя маску из латекса — лицо с застывшей, гипертрофированной улыбкой, доходящей до самых ушей, стеклянными глазами-пуговицами и носом-шариком, который казался живым пульсирующим органом. Он протянул к ней руки в белых перчатках, и Агата навсегда запомнила тактильное ощущение. Холодный пот отца смешивался с липким тальком перчаток. Она оглохла от собственного визга, а мир сузился до красных резиновых губ маски. С тех пор любая искусственная радость вызывала в ней рвотный рефлекс. Радость, которая требует усилий мышц лица больше, чем скорбь, всегда лжет. Математика лицевых нервов доказывала это - чтобы растянуть уголки рта в фальшивой улыбке, требуется активация семнадцати мимических мышц, тогда как для выражения искреннего горя достаточно расслабления восьми. Клоунская маска — это анатомическая аномалия, принудительный спазм чужой воли.

Но три месяца назад умер дядя Агаты, оставив ей только долги перед банком и этот самый цирк. Не шапито, нет. Механическое сердце передвижного аттракциона — огромный, черный, похожий на выброшенного на берег левиафана паровой орган 1892 года постройки. Немецкая машина из чугуна, меди и красного дерева, весом в двенадцать тонн. Чтобы спасти дом матери от торгов, Агате пришлось подписать контракт с импресарио «Эребуса», человеком по имени Сайлас Ворн. У него были пальцы пианиста, покрытые старыми химическими ожогами, и голос, звучащий как шелест пересыпаемого песка. Он не спрашивал о ее страхах. Он просто указал узловатым пальцем на ведомость: «Вы будете работать ассистентом механика. Ваша задача — следить за пневматикой главного манежа. И смазывать шарниры артистов».

«Артистами» он называл их.

Первым она увидела Пьеро-Без-Костей. Его звали Илларион. Дневной Илларион был тихим мужчиной с асимметричным лицом, чьи глаза смотрели в разные стороны. Он передвигался на четвереньках, волоча за собой ноги, атрофированные какой-то редкой миопатией. Но ночью, когда газовые рожки шипели синим пламенем, а паровой орган начинал свой утробный гул, Илларион преображался.

Агата видела его впервые во время настройки гидравлики. Она лежала под стальной платформой арены, прижимаясь щекой к ледяной грязи, сжимая в руке масленку. Над головой, в трех дюймах от ее лица, двигались механизмы. Огромные поршни ходили ходуном, пахнуло раскаленным паром и жженым углем. А затем платформа поднялась. На ней стоял Илларион.

Его сценический костюм не был одеждой. Это была вторая кожа из вываренного в щелочи пергамента, натянутая прямо на плоть. Он начал вращаться. Его позвоночник, лишенный сдерживающих связок, работал как часовой механизм. Сначала повернулась голова на сто восемьдесят градусов. Затем плечи. Суставы издавали звук рвущейся парусины. Он изгибался назад, пока его затылок не коснулся пяток, образуя идеальный круг. Агата зажала рот рукой, чувствуя вкус ржавчины и собственной крови — она прокусила губу. Воздух вокруг Иллариона сгущался, становясь вязким, как жидкий мед. Запах паленых волос смешался с ароматом озона. В этом невозможном изгибе не было ничего человеческого. Это была геометрия чужого мира, просочившаяся сквозь мясную архитектуру. Илларион смотрел на нее единственным видимым глазом, висевшим теперь там, где должно быть колено, и медленно моргнул вертикальным веком.

Вторым был Август-Солнце. Красный мундир, туго обтягивающий колоссальное пузо, башмаки размером с ведра и лицо, покрытое слоем свинцовых белил толщиной в палец. От него вечно пахло прогорклым жиром, дешевым ромом и ацетоном, которым он разводил краски. Днем Август пил, рыгал и требовал от рабочих уважения. Ночью он выходил в центр манежа.

Агата наблюдала за ним из-за бархатного занавеса, прячась в тени. Орган ревел токкату Баха, перекрываемую свистом стравливаемого пара. Август подбрасывал в воздух горящие факелы. Но жонглировал он не ими. Из широких рукавов его мундира сыпались кости. Человеческие лучевые кости, берцовые, мелкие косточки стоп. Они блестели в свете прожекторов, отполированные до воскового блеска. Он ловил их ртом, хрустел ими своими невероятно мощными челюстями, словно карамелью, и выплевывал обратно в публику — иллюзионную публику, состоявшую из нанятых статистов в ветхих пальто. Статисты аплодировали, а кости падали на опилки с сухим деревянным стуком. Агата знала биологию. Она видела рентгеновские снимки. То, как суставы Августа выходили из сумок при броске, нарушало все законы рычага первого рода. Его плечевой сустав имел дополнительную степень свободы, которой не существует в справочниках по остеологии. Однажды одна из костей — тонкая фаланга пальца — отлетела и упала Агате прямо за воротник рабочего комбинезона. Металл еще хранил жар пиротехники, но сама кость была ледяной, как зимнее стекло. Этот диссонанс температур обжег ее кожу сильнее кипятка.

Третьей была Коломбина. Женщина без кожи. Вернее, ее кожа была прозрачной, как мокрый целлофан. Сквозь полупрозрачный эпидермис Агата видела, как пульсируют темные озера вен, как сокращаются пучки мышц предплечья, как перистальтика кишечника гонит темный комок пищи вверх по пищеводу. Коломбина танцевала на пуантах, которые вонзались в доски арены почти бесшумно. При каждом ее шаге из-под ногтей вытекала капля густой, черной смолы. Она пахла железом, формалином и цветущими ночными фиалками — странный, противоестественный парфюм гниющего болота. Когда Коломбина поворачивалась к Агате, та видела собственное отражение на влажной внутренней стороне ее щеки. Губы Коломбины никогда не размыкались, но когда она открывала рот, оттуда слышался шепот тысяч голосов, сливающихся в один фоновый шум радиоприемника между станциями. Агата физически ощущала этот звук барабанной перепонкой — давление, вибрацию, от которой ныли зубы.

Сайлас Ворн правил этим царством кошмара. Он никогда не повышал голоса. Каждое утро он обходил клетки (некоторые были пусты, некоторые содрогались от веса того, что в них сидело) и протирал монокль замшевой тряпицей.
— Страх, моя дорогая Агата, — сказал он ей однажды вечером, протягивая чашку с дымящимся отваром, пахнущим полынью и цианидом, — это лучший консервант. Ваши подопечные питаются им. Если они перестанут бояться нас, мы станем для них просто мясом. Вы боитесь лиц? Какая восхитительная, изысканная избирательность.

Агата работала механиком. Она ползала в кишках огромного органа, затягивая гайки на трубах, по которым шел перегретый пар под давлением в десять атмосфер. Трубы вибрировали, передавая тремор всему ее телу. Она мазала густой, остро пахнущей графитом смазкой петли люков-трапов, ведущих под арену. Именно туда, вниз, после полуночного представления, спускались артисты.

Она старалась не смотреть на их лица. Пока однажды Илларион не сломался.

Это случилось на исходе третьей недели. Гидравлический подъемник центрального круга заклинило. Агата открыла сервисный люк в бортике арены. Пространство под ней было тесным гробом из сырого дерева и паутины. Она включила шахтерскую лампу. Желтый луч света выхватил из тьмы шестерни. И руку. Тонкую, бескостную руку Иллариона, зажатую между бронзовым маховиком и стальной рамой. Плоть была размозжена, превратившись в багровое месиво, но рука продолжала конвульсивно сгибать пальцы, пытаясь дотянуться до края люка.

Агата попыталась провернуть маховик вручную. Ржавый металл резал ладони в кровь. Она упиралась плечом, чувствуя, как трещит ключица. Давление начало спадать. Она вытащила Иллариона. Его тело, способное завязываться в узел, сейчас бессильно обвисло. Лицо... Маска слезла вместе с лоскутами кожи. Под ней не было черепа. Там клубилась шевелящаяся масса, напоминающая гнездо бледных многоножек, каждая из которых имела крошечное человеческое личико с оскаленными зубками. Многоножки поползли наружу, цепляясь лапками за остатки пергаментного костюма. Одна из них упала Агате на запястье. Ощущение тысячи иголок одновременно вонзилось в вену. Агата смахнула ее, размазав в слизь, и ее тут же вырвало желчью прямо на опилки. Илларион благодарно булькнул горлом, из которого вместо слюны вытекла черная ртуть, и уполз в темноту под оркестровой ямой.

После этого случая барьеры Агаты рухнули. Фобия никуда не делась, она трансформировалась. Теперь она боялась не нарисованных улыбок. Она боялась пустоты под ними. Она начала замечать то, на что раньше закрывала глаза.

Зрители. Те немногие горожане, что забредали в шатер за два серебряных рубля. Они сидели на гнилых скамьях. Во время номера Августа-Солнца, когда он пожирал кости, люди в первом ряду менялись. Их глаза затягивались мутной катарактой, зрачки расширялись, поглощая радужку целиком. Нижние челюсти отвисали так низко, что вывихивались из суставов, обнажая влажные десны. Они не жевали. Их глотки работали механически, ритмично сокращаясь, хотя рты были пусты. Они глотали эхо хруста. По подбородкам текла не слюна — тягучая древесная смола. После представления эти люди вставали, аккуратно складывали свои потертые кепки и шли домой, чтобы тихо уснуть вечным сном, а утром их находили с лицами, искаженными в экстатической, клоунской гримасе разрыва всех мимических связок.

Аппаратура тоже жила своей жизнью. Паровой орган дышал. По ночам, когда цирк затихал и даже пьяный сторож-хромоногий карлик засыпал в своей будке, Агата слышала через вентиляционные решетки вздохи машины. Фух-сссс. Впуск. Ш-ш-шшшту-у-урх. Выпуск. Ей казалось, что внутри чугунного нутра кто-то ворочается. Что трубы — это трахеи, а ряды клавиш из слоновой кости — обнаженные ребра. Она провела спектральный анализ конденсата, стекающего из главной выхлопной трубы. Вода содержала аномально высокую концентрацию солей калия и фосфора. Элементный состав человеческой костной ткани. Орган буквально рос на останках. Тепловизор, который она тайком пронесла внутрь, показывал в центре топки стабильную температуру ровно в тридцать шесть и шесть десятых градуса Цельсия.

Кульминация наступила в ночь Великого Соединения. Раз в сезон, когда луна становилась полной и красной из-за лесных пожаров где-то на юге, Сайлас Ворн давал «Истинное Представление».

Он лично пришел за Агатой. Его тень легла на ее койку в вагончике.
— Пора смазывать главную пару, — прошептал он. — Ту, что под центром.

Под ареной пахло иначе. Не землей. Так пахнет склеп, вскрытый после столетий покоя — густым запахом старого вина, ладана и некротического сахара. Свет фонаря выхватил конструкцию. Это не был механизм. Это был алтарь. Два исполинских ложа из почерневшего дуба, соединенных системой шатунов. На одном уже лежала Коломбина. Ее прозрачная кожа мерцала в темноте внутренним фосфоресцирующим светом.

Второе ложе предназначалось для Агаты.

— Ты боишься лиц, — мурлыкал Ворн, защелкивая кожаные ремни на ее запястьях и лодыжках. Ремни пахли конским потом и кислым молоком. — Мы решили сделать тебе подарок. Настоящее лицо. Такое, которое никогда не обманет.

Из мрака выступил Август-Солнце. В руках он держал блюдо. На блюде, среди листьев папоротника, лежало лицо. Оно было сделано из фарфора цвета старой слоновой кости. Идеальный овал. Никаких красок. Никакой дурацкой улыбки. Только гладкая, девственно чистая поверхность. Но глаза... Глазницы были пусты, и в глубине каждой пульсировал живой человеческий глаз. Агата узнала их. Один — голубой, с золотистыми искрами — принадлежал ее младшему брату, утонувшему в пруду двадцать лет назад. Второй — карий, с тяжелым верхним веком — принадлежал ее первому возлюбленному, сгоревшему от лихорадки за неделю до свадьбы.

— Мы коллекционеры, Агата, — пояснил Сайлас, склоняясь над ней. Его дыхание пахло могильной пылью. — Мы собираем самые редкие эмоции. Твой ужас перед подделкой радости — это шедевр. Но истинный ужас — это отсутствие всякого выражения. Абсолютная, математическая нейтральность. Чистое полотно, на котором можно написать любую боль. Мы снимем твою нынешнюю кожу. Она слишком выразительна. А это лицо станет твоим навсегда. Оно не умеет улыбаться. Оно не умеет плакать. Оно будет лишь идеально отражать ужас того, кто на тебя смотрит. Вечный зеркальный ад.

Август наклонился. Его огромное пузо заслонило лунный свет. От него ударила волна жара, запаха гниющих фруктов и едкого аммиака. Он протянул руки к лицу Агаты. Его пальцы были толстыми, как сардельки, и заканчивались не ногтями, а острыми, пожелтевшими от никотина когтями из пожелтевшей кости.

Агата дернулась. Ремни впились в мясо. Она зажмурилась, готовясь к боли, к снятию скальпа, к разрыву лицевого нерва.

И тогда раздался смех.

Не скрипучий, не театральный. Тихий, детский, абсолютно счастливый смех. Он шел отовсюду — из труб органа, из-под досок арены, изнутри самой Агаты.

Она открыла глаза.

Над ней стоял клоун. Настоящий. Классический. В красно-желтом трико, огромных ботинках и с красным носом-картошкой. Тот самый силуэт из ее детских кошмаров.

Но это был не артист цирка.

Клоун сорвал свой красный нос. Резина отошла с влажным, чавкающим звуком отслаивающейся плоти. Вместе с носом сошла и вся бутафория. Краска, рыжий парик, мешковатая одежда.

Под клоуном оказался Сайлас Ворн. Но его лицо... Его лицо представляло собой зияющую рану. Мясо, сосуды, влажно блестящая жевательная мышца. Абсолютно анатомически правильный, голый мускул лица без единого миллиметра кожи. И в этой кровавой маче сияли ослепительной, издевательской радостью тридцать два идеальных, отбеленных зуба. Он не носил маску. Он родился таким. Его ликование было буквальным, мышечным напряжением, обнажившим саму суть его восторга.

— Бояться нужно не того, что притворяется счастливым, — прохрипел Ворн голосом, полным счастливой слюны. Голос шел прямо из гортани, минуя губы. — Бояться нужно того, кто счастлив по-настоящему.

Он схватил фарфоровое лицо с глазами ее мертвых близких.

И в этот момент гидравлические прессы пришли в движение. Не те, что поднимали арену. Древние прессы под самими ложами. Дерево застонало.

Коломбина на соседнем ложе выгнулась дугой. Ее прозрачная кожа натянулась до предела. Агата видела, как лопнул кишечник женщины, выпустив облако свернувшихся газов. Как вышли из орбит ее собственные глаза, повиснув на толстых белесых нервах, продолжая смотреть на Агату с невыразимой нежностью.

Август-Солнце открыл рот шире, чем позволяет сустав. Его нижняя челюсть ударилась о доски пола с грохотом упавшей наковальни. Из разверстой пасти хлынул поток. Не рвота. Целые скелеты мелких грызунов, монеты, потерянные пуговицы зрителей, птичьи перья и спутанные женские волосы — всё, что он съел за последние пятьдесят лет гастролей. Эта лавина погребла под собой ноги Агаты. Она почувствовала, как острые ключицы и лопатки сотен существ царапают ее икры.

Паровой орган издал финальный аккорд. Звук был физическим ударом. Барабанные перепонки Агаты лопнули. Мир исчез в высоком, режущем слух писке. Но сквозь него она услышала звук, куда более страшный.

Хруст.

Медленный, методичный, смачный хруст перемалываемой плотной ткани и хрящей. Это сомкнулись дубовые створки пресса.

Когда дерево соприкоснулось с деревом, сокрушив пространство между ложами, Агата наконец поняла фольклорную природу происходящего. Это не был цирк. Это была мельница Шарманщика, моловшая души на Самхейн. Сайлас Ворн — не человек, а Лич, архонт ненасытного веселья, чья экзистенциальная функция заключается в сборе квинтэссенции страха для поддержания баланса миров. Илларион, Коломбина и Август — не мутанты. Это гомункулы, выращенные в алхимических ретортах из праха первых королевских шутов Европы, казненных за правду, сказанную монарху. Их биология — это чистый эссенциализм ужаса, очищенный от примесей человечности.

Давление стало абсолютным. Грудная клетка Агаты схлопнулась. Легкие превратились в лепешки. Кровь ударила в голову, выжигая сетчатку белым огнем. Она чувствовала, как ее собственный череп деформируется, принимая форму идеальной сферы под чудовищным весом древнего механизма.

Сквозь кровавую пелену в глазах она смотрела вверх.

Там, в техническом пролете под самым куполом, где сходились канаты трапеций, сидел Илларион. Его кости снова встали на место. Он закончил свое вращение. Теперь он сидел совершенно прямо, по-человечески. И он улыбался. Впервые за все время.

Его рот растягивался от уха до уха. Кожа на щеках натягивалась, становясь белой, как писчая бумага. Уголки губ ушли далеко за пределы лицевой геометрии, разрезая скулы. Зубы посыпались на пол дождем — желтые, кривые, прокуренные зубы Иллариона. А за ними, в глубине разреза, Агата увидела бесконечную, влажную, розовую пустоту глотки, уходящую вертикально вверх, прямо в ночное небо сквозь дыру в брезенте шатра.

Илларион продолжал улыбаться. Его лицо рвалось, как старая перчатка. Череп расходился по швам, как перезревший плод.

И из этой улыбки, из этого анатомического ада, прямо на лицо Агаты, прикованное к прессу, упала первая капля. Горячая, густая, пахнущая миндалем и озоном. Потом вторая. Начался дождь. Кровавый, соленый дождь из лимфы, желчи и спинномозговой жидкости существа, достигшего нирваны через полный распад формы.

Последнее, что почувствовала Агата прежде, чем дубовое ложе окончательно вошло в ее переносицу, был холод фарфора. Кто-то — тонкие, бескостные пальцы Иллариона — успел надеть на ее лицо маску с глазами брата и любовника.

Дерево ударилось о дерево.

Цирк «Эребус» вздрогнул и покатил дальше по ночной степи, подпрыгивая на ухабах. Внутри парового органа уютно горел ровный огонь температурой в тридцать шесть и шесть десятых градуса. Новые зрители уже покупали билеты у хромого карлика на въезде в следующий город. Они слышали музыку и предвкушали чудо. Они не знали, что главный номер программы сегодня — это идеальное, неподвижное, абсолютно спокойное лицо Агаты, упакованное в прессованную плоть, которое завтра будут показывать в ящике уродцев как «Женщину, познавшую чистую радость».

Послесловие
Этот текст является концентрированным эстетическим упражнением. Если описанные физиологические трансформации, нарушение законов биомеханики и концепция экзистенциального веселья вызвали у вас физический дискомфорт или приступ тревоги — поздравляю. Эксперимент удался, и когнитивный шок сработал именно так, как задумывалось. Закройте книгу. Включите свет. Проверьте, на месте ли ваше собственное лицо. Прислушайтесь к тишине в доме. Помните, крафтовый хоррор заканчивается на последней точке, а настоящий — продолжается в вашей периферийном зрении, когда вы тушите лампу. Бойтесь не текста. Бойтесь момента, когда вы начнете искать логику в том, почему вам стало смешно в самом конце.