Дворовые истории. С высоты карниза

Я — Ворон.
Не спрашивайте, как меня зовут. У нас, воронов, имена не приняты. Мы узнаём друг друга по голосу, по наклону головы, по тому, как падаем с ветки, когда ветер слишком сильный. Людям этого не понять — вам нужно всё называть. Поэтому вы называете меня «ворон», и я не обижаюсь.
Я живу на карнизе старого дома в самом центре города. Дом этот стоит уже лет семьдесят, не меньше, и за это время я успел изучить каждый кирпич, каждую трещинку, каждую голубятню на чердаке, в которой давно никто не живёт.
С моего карниза видно всё.
Я вижу двор — тот самый, обычный двор, каких в городе тысячи. В нём есть всё, что положено. Есть песочница, в которой вечно копаются дети и вечно ругаются родители (“Не ешь песок!”, “Отойди от качелей!”, “Дай девочке лопатку!”). Есть качели, на которых визжат так, что у меня перья дыбом. Есть лавочки, на которых сидят бабушки.
О, бабушки!
Вот уж кого я изучил лучше всех. Они сидят с утра до вечера, и я иногда думаю: неужели им не холодно? Неужели им не надоело? Но нет. Бабушки — это особый народ. Они сидят и смотрят. Они смотрят на мам с колясками, на детей, на собак, на меня. Иногда они мне кидают хлеб, но я его не ем. Я — ворон, а не голубь. У меня есть достоинство. Им это, кажется, нравится.
Во дворе есть мамы с колясками. Они всегда чем-то встревожены. То ребёнок не спит, то ребёнок спит слишком много, то ветер подул не с той стороны. Они ходят кругами, как я вокруг лужи, которую не хочу пить, но всё равно подхожу проверить. Мамы с колясками вечно говорят по телефону и кивают головой. Я считаю, что это очень странно — разговаривать с маленьким прямоугольником, который лежит в руке. Но люди так делают постоянно.
Есть папы. Они во дворе появляются реже, и ведут себя важно. Они несут пакеты с продуктами, ведут за руку детей и делают вид, что знают, как воспитывать. Часто они останавливаются у подъезда и разговаривают с другими папами. Они говорят о погоде, о ценах, о том, что “в наше время было лучше”. Когда они так говорят, я хочу каркнуть: “В ваше время я тоже был! И ничего лучше не стало!” Но они меня не понимают. Им кажется, что я просто каркаю.
Ещё во дворе есть мужчина, который выгуливает кота.
Да-да, вы не ослышались. Кота. Каждый вечер ровно в семь часов он выходит с ним на прогулку. Кот идёт на поводке, задрав хвост, как флаг. Мужчина — важный, с седой бородой — идёт рядом, как слуга. Кот останавливается у каждого куста и нюхает его. Мужчина терпеливо ждёт. Я думаю, что этот мужчина — очень хороший человек. Потому что только хороший человек способен выгуливать кота. Собаку выгуливать легко — собака бежит за тобой и считает тебя богом. А кот — это кот. Кот считает богом себя, а тебя — своим водителем.
Есть влюблённые. Вечером они садятся на лавочку под фонарём, и я наблюдаю за ними сверху. Они говорят тихо, целуются, держатся за руки. Иногда девушка плачет, а парень её обнимает. Иногда парень говорит громко, а девушка молчит. Иногда они смеются, и тогда мне почему-то хорошо. Я не знаю, что такое любовь, потому что мы, вороны, любим по-своему. Но я смотрю на них и думаю: вот ведь чудо — два человека сидят на лавочке и им хорошо. Просто так. Хотя я знаю, что это не просто так. У них всё сложно.
А ещё есть пьяные.
Куда же без них! Они появляются поздно вечером. Идут, шатаясь, и рассуждают о том, что “всё пропало” или наоборот “всё будет хорошо”. Они иногда сидят на той же лавочке, где недавно целовались влюблённые, но видят они не фонарь, а звёзды. И говорят о них. Иногда мне хочется спуститься и сказать им: “Эй, я тоже видел много ночей. И поверь мне — завтра будет новый день. Всё будет хорошо”. Но они меня не услышат. Они услышат только собственный голос.
Я смотрю на всё это сверху. Я вижу больше, чем люди. Я вижу, как дети смеются на качелях, а родители устало улыбаются им. Я вижу, как бабушка гладит по голове внука, а внук убегает играть с друзьями. Я вижу, как мальчик ведёт за руку сестрёнку, которая плачет, потому что упала. Он говорит ей: “Не плачь, я же рядом”. И я думаю: какой хороший мальчик. Он этого ещё не знает, но он уже стал хорошим человеком.
Я вижу, как во двор приходят разные животные. Коты, собаки, голуби. Иногда залетает синица. Иногда приходит ёжик, но ёжик — это почти как призрак: все говорят, что видели, но никто не знает точно. И я тоже. Но я смотрю.
Мне нравится этот двор. Я живу здесь давно. Я видел, как рождались дети, как они вырастали, как они возвращались сюда уже с собственными детьми и показывали им: “Вот здесь я играл в песочнице”. А песочница та же самая. И дом тот же. И я всё ещё здесь.
Я видел, как во двор приносили щенков и котят. Как их сначала все гладили, потом забывали, а потом кто-нибудь забирал к себе. Я видел, как зимой дети лепили снеговиков, а весной таяли эти снеговики, и дети грустили, а потом бежали играть дальше. Я видел грустное и весёлое. Я видел, как плакали люди по-настоящему — так, что это чувствовалось даже на моём карнизе.
Но сегодня я хочу рассказать вам истории. Не про меня и не про других воронов. У нас, воронов, свои истории, и они вас не касаются. Я хочу рассказать вам про этих людей. Про детей, их родителей, их бабушек, их котов и собак. Про то, как они любят, боятся, надеются и ошибаются.
Я сижу на карнизе, и я всё вижу.
Вот, например, третий подъезд. Квартира на втором этаже. Там живёт семья: папа, мама, девочка лет семи и мальчик лет двенадцати. Я часто вижу их у окна. Девочку зовут Саша, мальчика — Лёша.
Сегодня утром я видел, как Саша копалась в кустах у самого подъезда. Наверное, искала что-то. Или кого-то.
А может быть, это начало истории…