Субботин 8

50. Заключение формального договора между Амвросием и Белокриницкими депутатами
Формальный договор, с точным обозначением взаимных условий, был равно желателен для обеих сторон, видевших нужду оградить по возможности именно те свои интересы, которыми каждая особенно дорожила. Амвросию желательно было обеспечить посредством письменного договора те внешние, материальные выгоды, ради которых собственно и сделал он, с насилием совести, довольно тяжкие и совсем неискренние, уступки в пользу старообрядчества. Для Павла же напротив всего нужнее было посредством такого договора обеспечить исполнение именно этих, уже сделанных Амвросием, уступок и сверх того многих других, которых Амвросий тогда не мог еще и предвидеть, но от которых впоследствии не мог бы отказаться по силе самого договора.

Амвросий требовал, чтобы все статьи условленного материального обеспечения, и ему лично, и его сыну, были точно обозначены в письменном договоре. Инок Павел не возражал против этого; он только находил неудобным упоминать о денежной плате в формальном условии, которое должно быть представлено австрийскому правительству и потом храниться в монастырском архиве, так как было бы очень соблазнительно для старообрядцев видеть здесь указание того, какою ценою приобретено согласие Амвросия сделаться старообрядческим епископом. В устранение этого неудобства Павел придумал составить договоры в трех различных экземплярах – один от имени депутатов Белокриницкого монастыря, который должен был поступить во владение Амвросия, в обеспечение его прав: в нем и предполагалось изложить подробно обязательства, какие делал монастырь относительно обеспечения материального положения Амвросия; другой от имени Амвросия, долженствовавший остаться у депутатов, в обеспечение их прав на Амвросия: здесь предполагалось изложить по преимуществу обязательства этого последнего относительно старообрядцев: а в третьем, формальном договоре, который следовало представить правительству и хранить потом в монастырском архиве, предполагалось обозначить обоюдные условия уже в общих только чертах.

Так и было поступлено. В договоре, составленном от имени Павла и Алимпия, они, в качестве „уполномоченных депутатов Белокриницкого староверческого монастыря“, дали такие обязательства: 1) относительно самого Амвросия: „Его высокопреосвященство будет жить в Белой-Кринице, в нашем монастыре, на всем монастырском содержании; сверх же того монастырь обязуется давать его высокопреосвященству жалованье в каждый год 500 червонцев австрийского золота, пока он жив будет, с тем, чтобы исполнять ему все по правилам святых отец, согласно монастырского устава без нарушения“; 2) относительно сына Амвросиева: „Обязуется монастырь дать его родному сыну Георгию кошт на дорогу до Боснии, и обратно, на привезение своей жены оттуда; еще купить ему в Белой-Кринице дом, с принадлежащим ему двором и огородом, в вечную его собственность; однако же, если по кратком, или долгом времени случится его высокопреосвященству, Божиим повелением, по общему долгу человечества, смерть, наградить его господина Георгия за службу родителя, отца его, удовольствовать его, судя по обстоятельствам и благорассуждению монастыря“. Эти условия повторены и в другом договоре, писанном от имени Амвросия247. Они достаточно показывают, как заботился Амвросий, чтобы вполне обеспечить с материальной стороны не только свое собственное положение в звании старообрядческого епископа, но и положение своего семейства, ради которого собственно он всем и жертвовал. Успокоенный точным обозначением в двух секретных договорах условленного ему с семейством вознаграждения, Амвросий мог уже без опасения дозволить, чтобы в формальном документе было упомянуто об этом вознаграждении в общих выражениях, именно – что монастырь обязуется „содержать его на всем монастырском иждивении, во всяком спокойствии и удовлетворении на всю ею жизнь“.

Что же касается данных самим Амвросием обязательств относительно его будущей должности старообрядческого архиерея, то они почти одинаково изложены во всех трех документах. Изложение это не отличалось особенною полнотой и точностью в определении обязанностей Амвросия; но будучи составлено в выражениях общих и неопределенных, этим самым оно и отдавало Амвросия, так сказать, в полное распоряжение белокриницкого братства. Вот как именно изложены обязательства Амвросия в формальном договоре, написанном от лица обеих сторон: „Я, митрополит Амвросий, не желая долее провождать жизь свою праздно, и ни по нужде, ни по какой страсти, но по чистой своей совести согласился с депутатами Белокриницкого монастыря, согласно данному им всевысочайшему указу... поступить в староверческую религию, в сущем звании митрополита над всеми духовными лицами и мирскими людьми, состоящими в оной религии, верховным пастырем; и притом обязуюсь, по прибытии в Белокриницкий монастырь, учинить церковное присоединение согласно правилам святых отец, и неотлагательно поставить там в наместника себе другого архиерея, так, как дозволено им всевысочайшим указом“248. Как важно было для учредителей белокриницкой иерархии внести в формальный документ, именно в видах обеспечения этой иерархии на будущее время, обязательство Амвросия немедленно поставить себе наместника, это очевидно само собою.

Не менее важно было и то, что в договоре упоминалось обязательство Амвросия учинить церковное присоединение: какого рода будет это присоединение, – по третьему, или второму чину, – об этом не упоминалось; но вообще Амвросий обязывался беспрекословно подчиниться белокриницким властям, какому бы чиноприятию ни присудили его подвергнуть, хотя, заключая и подписывая условие, он не допускал и мысли о чиноприятии, особенно по второму чину, – под миропомазание. Еще одно весьма важное обязательство со стороны Амвросия помещено в том месте договора, где речь идет, по-видимому, только о обязательствах со стороны самих белокриницких депутатов относительно Амвросия. Вот как изложена эта часть договора: „Мы же, монастырские депутаты Милорадов и Васильев, обязуемся, по данному нам от монастыря доверию, по прибытии его высокопреосвященства господина митрополита Амвросия в Белокриницкий монастырь содержать его на всем монастырском иждивении, во всяком спокойствии и удовлетворении во всю его жизнь, с тем, что его высокопреосвященство должен у нас все законно исполнять по правилам святых отец, согласно монастырского Устава, без нарушения“249. Подписывая это условие, Амвросий, разумеется, не имел и понятии об Уставе Белокриницкого монастыря, о котором ему только сказано было, что он во всем согласен с правилами св. отец; а между тем, обязавшись „без нарушения исполнять монастырский Устав“, он очевидно обязался принять изложенное в Уставе старообрядческое учение во всех его пунктах, следовать всем старообрядческим обычаям и обрядам, также во всей подробности описанным в Уставе, и наконец подчиниться здесь же изложенным строгим правилам относительно самого Белокриницкого митрополита, по силе которых митрополит, не соблюдающий Устава, может быть даже лишен кафедры и „от всего заведывания навсегда устранен“. Такую важность для Амвросия, вовсе им не подозреваемую, имело это, по-видимому, незначительное обязательство – ненарушимо соблюдать монастырский Устав! И Павел, конечно, не без намерения поставил во всех трех договорах это именно обязательство со стороны Амвросия в непосредственной связи с обязательством монастыря содержать его и платить ему жалованье, так что в случае несоблюдения с его стороны обязательства во всем „без нарушения исполнять монастырский Устав“, и монастырь приобретал себе право не исполнять обязательства относительно его содержания и вознаграждения250. Таким образом, Павел, оградивши письменными договорами права Амвросия, умел в то же время еще лучше оградить этими договорами права своей Белокриницкой обители относительно Амвросия.

Чтобы сообщить надлежащую силу своим письменным условиям, не облеченным, разумеется, в законную форму и не имевшим поэтому никакого юридического значения, обе стороны обязались хранить их „свято и ненарушимо“, и обязательство свое утвердили не только собственноручными подписями, но и клятвами при свидетелях251.

51. Отъезд Амвросия из Константинополя и путешествие до Вены
Секретные условия Павла и Алимпия с Амвросием были подписаны 15-го, а формальное 16-го апреля 1846 года. С этого времени Павел, считая уже Амвросия как бы законным своим архипастырем, все свои помышления устремил на то, как обезопасить его от подозрений со стороны патриаршего правительства и устроить ему секретный отъезд из Константинополя, а также и дальнейшее путешествие.

На основании императорского декрета от 6-го (15-го) сентября 1844 года, Амвросию надлежало ехать прямо в Белую-Криницу и оттуда, не вступая еще в должность, сообщить о себе необходимые сведения губернскому начальству, которое должно было препроводить оные в императорскую канцелярию для наведения о нем надлежащих справок дипломатическим путем. Учредителям иерархии пришлось почувствовать теперь все неудобство для них этого пункта в высочайшем декрете. Особенно опасались они вести дело через губернию, так нерасположенную к ним, основательно предполагая, что здесь, чрез посредство православных епископов, Карловицкого или Черновицкого, могут быть получены об Амвросии точные сведения от самого Константинопольского патриарха и обнаружится, таким образом, противозаконное бегство его из Константинополя. Нашли нужным поэтому миновать губернию, обратиться прямо к испытанным уже благодетелям в самой столице, просить их о исходатайствовании Высочайшего дозволения Амвросию немедленно вступить в должность Белокриницкого митрополита. Итак, решили, что Амвросий с Павлом и Огняновичем поедут прямо в Вену, морским путем и затем по Дунаю. Относительно же отъезда из Константинополя все, и особенно сам Амвросий, были того мнения, что выехать он должен секретным образом, соблюдая всевозможную осторожность, даже под чужим именем, то есть с фальшивым паспортом. Паспорт для Амвросия выправлен был на имя майносского казака-некрасовца252. Место на пароходе взято было только до Тульчи, где Амвросий и Павел предположили выйти на берег, чтобы отдохнуть немного у турецких раскольников и при их посредстве выправить для Амвросия уже более правильный паспорт для проезда в Вену. В конце мая, в назначенный для отъезда день, Павел заранее отправился на пароход и ждал там Амвросия, для которого занято было место в каюте второго класса. Амвросий явился туда в сопровождении Огняновича, переряженный в казацкое платье: он был в ужасной тревоге: „аки пленный и трясущийся, – по описанию самого Павла, – и аки бесчувствен положен в ложу за занавесочку, мало отдохнуть и собраться с духом“253.

Это был, по выражению Павла, „первый подвиг“ Амвросия, за которым следовал целый ряд „скорбей и необыкновенных искушений“. В самом деле, злая судьба как-будто преследовала Амвросия; разные крайне опасные для него случайности как-будто нарочно следовали одна за другой, чтобы вразумить его, показать ему на первых же порах, сколько разных тревог и огорчений ожидает его неизбежно на том несчастном и позорном пути, на который против совести решился он вступить. Едва успел Амвросий „собраться с духом“, лежа за своею занавесочкой, как входит в ту же самую каюту и прямо против него занимает место один близко знакомый ему купец, который мог узнать его во всяком наряде и по первому слову. Положение Амвросия было самое критическое. Оставалось одно средство избежать позорной и опасной встречи: не взирая ни на что, оставаться безвыходно за своею занавеской! И он, действительно, как мертвый, почти без движения пролежал в койке все время, пока его знакомец был на пароходе. К его счастью это продолжалось лишь немного более суток, потому что купец ехал только до Варны254. После этого несчастного случая Амвросий, страшно перепуганный, не смел уже „никуда ни ходить, ни глядеть, ни пить и ни есть“. Павел и Огнянович едва могла убедить его выйти на палубу, чтобы подышал чистым воздухом.

В Сулине взошел на пароход тульчанский старообрядец Савва Рукавишников, которого Павел известил письмом об отъезде Амвросия из Константинополя: Рукавишников явился именно приветствовать „богодарованного владыку“, лично проводить его до Тульчи и предложить ему помещение в своем доме. А между тем с приездом в Тульчу его ожидала новая неприятность. Там из Павлова же письма к Рукавишникову узнали о предстоявшем приезде Амвросия, – и тульчанские старообрядцы, вместе с жителями близ лежащих некрасовских селений, задумали устроить ему торжественную встречу, нимало не подозревая, в каком виде и с какими предосторожностями совершал плавание их „богодарованный архипастырь“. Когда пароход подъезжал к Тульче, весь берег покрыт был толпами старообрядцев обоих полов и всякого возраста, разодетых в праздничные платья, а впереди всех старики – общественные депутаты с хлебом-солью, и депутация от иноков Славского монастыря, – здесь находился даже и Аркадий лаврентьевский, который этим самым как-будто давал знать, что успех, увенчавший предприятие инока Павла, рассеял его прежнее нерасположение к учреждению старообрядческой архиерейской кафедры. Понятно, как некстати была эта почетная встреча, сколько неприятностей могла она причинить переряженному в казацкий балахон митрополиту. На этот раз только Павел своею находчивостью и отважностью спас Амвросия от беды: он успел прежде всех пассажиров выйти на берег, увлек за собою обратно в город толпы некрасовцев и таким образом расстроил неуместную церемонию встречи; Амвросий же, брошенный им на попечение Огняновича и Рукавишникова, „побледнелый и аки мертвый“, проведен был осторожно „задворками“ в хату какого-то старообрядца, уединенно стоявшую где-то на краю города255. Сюда потихоньку, один за другим, пришли к нему Павел, старцы Славского скита и выборные некрасовских обществ с хлебом-солью, утешали его и просили нимало не беспокоиться, уверяя, что теперь под их защитой он совершенно безопасен. Это несколько ободрило Амвросия: „он мало оживился и обрадовался, чего уже и не надеялся (рассказывает Павел); однако и тут от неизъяснимого бывшего возмущения не мог ничего ни есть, ни пить, а просил мало покою отдохнуть“. Впрочем, в виду распространившихся по городу толков о приезде какого-то загадочного лица, которому старообрядцы готовили торжественную встречу, признано было за лучшее в тот же самый день увезти Амвросия из Тульчи в некрасовское селение Сары-кёй. Здесь, в доме Гончарова, была приготовлена квартира Амвросию, и здесь он первый раз по выезде из Константинополя вздохнул свободно.

В Сары-Кёе Амвросий прожил более четырех суток, виделся с почетными сарыкёйскими, также славскими и журиловскими жителями, и некоторых удостоил посещением. Между тем в Бабадаге успели выправить для него новый паспорт, на имя баш-папаса, что, по объяснению Павла, значит: „верховный над всеми староверскими попами святитель“.

Теперь можно было отправляться дальше. Присудили не заезжать уже в Тульчу, а проехать на лошадях до Браилова и там сесть на пароход. После Тульчанской истории эту дорогу находили безопаснее; старики советовали только поосторожнее ехать мимо Камня, так как жителей этого селения считали враждебно расположенными к принятию епископов. 3-го июня Амвросий с Огняновичем и Павлом выехал из Сарыкёя, весьма довольный сделанным здесь приемом.

Мимо Камня проехали благополучно; но в Браилове Амвросии не избежал огорчений и тревог, которыми преследовала его судьба. Приехав на Браиловскую пристань во вторник, Павел к немалому огорчению своему узнал, что цареградский пароход ожидается сюда не раньше воскресенья: пришлось таким образом ожидать его целые пять дней. Жить все это время в городе, или в карантине, опять нашли неудобным, из опасения какой-нибудь неприятной встречи, а решили дожидаться парохода на противоположном от города берегу, где не было никаких почти жилых строений: отыскали какой-то полуразрушенный пустой овечий сарай, и в нем решились приютиться. Для Амвросия в этом сарае очистили особое место и устлали коврами, так что он мог расположиться довольно удобно, а главное, как полагали, совершенно безопасно. Между тем, к общему удивлению, вскоре же начали являться сюда разные посетители. Сначала пришел какой-то греческий поп и стал просить благословения у Амвросия, назвав его владыкой: попа успели выпроводить, уверив, что никакого владыки тут не было и нет. Потом явился какой-то афонский монах и также обратился к Амвросию за благословением: монаха наделили деньгами и также успели выпроводить. Однако же эти нечаянные посетители, по выражению Павла, всех повергли в „неизъяснимое недоумение, – что тут хощет быти!“ Еще больше смутил Амвросия и всех его спутников приезд одного мачинского грека, известного Павлу и некрасовцам своею враждой к старообрядцам, – он также расположился станом на правом берегу Дуная, неподалеку от того места, где приютился Амвросий с своими провожатыми: Амвросия укрыли в уголку, занавесив каким-то пологом, и с трепетом ожидали непрошенного гостя, который, как всем казалось, за тем нарочно и приехал, чтобы накрыть беглого митрополита. Страхи и опасения были однако же напрасны: грек уехал, не обратив никакого внимания на подозрительных людей, укрывавшихся в полуразрушенном сарае. Но едва только Амвросий и его спутники успели оправиться от причиненной им тревоги, как случилось обстоятельство, которое повергло Амвросия в такой уже страх, что он буквально не знал, куда деваться: тот же грек опять возвратился на прежнее место, и притом с каким-то близко знакомым Амвросию греческим архиереем, имевшим при себе большую свиту! Амвросий пришел в такое смятение, что, по рассказу Павла, влез во скотские ясли и хотел закопаться в навоз256. Оказалось однако же, что греческий епископ приезжал в Браилов „по своим делам“, об Амвросие же и белокриницких делах ничего не знал. Ночью он уехал обратно. Это было накануне того дня, когда наконец должен был прийти цареградский пароход. Утром Амвросий со всеми спутниками переехал на другую сторону Дуная, к пристани, где в ожидании парохода инок Павел, „по поручению смиренного митрополита Амвросия“, написал в Белую-Криницу к Геронтию послание, в котором изложил все приключившиеся ему „скорбя и искушения“ на пути из Цареграда.

Но скорби и искушения еще не кончились. На первой же от Браилова пароходной пристани, именно в Силистрии, случилось новое неприятное для Амвросия обстоятельство, действительно примечательное: на пароход, в ту самую камеру, где находился Амвросий, входит опять тот греческий купец, что так напугал его в Константинополе, заняв место в одной с ним каюте, и заставил тогда пролежать более суток еле жива суща. Понятно, что и теперь Амвросий пришел в не меньшее смятение. Однако же и на этот раз ему удалось остаться незамеченным, частию потому, что и теперь он ехал в простом платье, без клобука и рясы, частию вследствие довольно беспокойного плавания, во время которого пассажирам было не до наблюдения за спутниками; долго пришлось ехать в открытом судне, под проливным дождем, так что на австрийскую границу, в немецкий карантин, приехали измоченные поздно ночью257.

Австрийский карантин был приветствован Павлом, как надежное убежище от всех преследовавших Амвросия опасностей: здесь уже Павел находился как бы в родной стране! Немедленно взял он особую комнату в карантине и, во избежание неприятного путешествия с безотвязным греком, придумал уехать с Амвросием и Огняновичем на неделю в Мегадию, под предлогом пользования тамошними водами. К приезду нового парохода Павел с Амвросием и Огняновичем возвратились из Мегадии на австрийский пограничный карантин, и дальнейшее плавание совершили уже без всяких неприятных приключений. В Вену приехали они 28-го июня.

.