89-92 Москвее некуда. Ассорти

МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   
Я вовсе не собираюсь непрерывно цитировать книгу, пусть и столь занимательную.
Я самоуверенно обещаю вам замечания, возражения, вплоть до отрицания.
Основываясь на том простом факте,  что животные тоже играют, он, совершенно резонно указывает на то, что «игра»  старше  «культуры».
И, потому  в своём широком смысле не может быть включена  в «культуру».
Наоборот, сама «культура имеет игровую природу».
Главная мысль Хёйзинги: "культура, в ее первоначальных фазах, играется".
Конечно, «игра» как обобщающее понятие никак не может быть внутри культуры.
Но как быть с тем, что все без исключения  игры – результат человеческих действий.
И, следовательно, уже включены.  Бросается в глаза, что сумма всех игр меньше,
чем обобщающее их  (возникающее при их объединении) понятие. 
(Сумма игр < Игры).    
Вот она, нелюбовь Йохана к точным наукам.
Думаете, казуистика или шутка. Где-то как-то в чём-то да.
Ведь далее во многих местах книги  наблюдается чёткое восприятие и этой детали.

                89-92 Москвее некуда. Ассорти.
               
                89 Москвее некуда.  Человек заигравшийся.

Но некоторые уточнения просто напрашиваются.  Насколько они серьёзны, судите сами. Нет, я вовсе не предлагаю заменить рассуждения Хёйзинги  несколькими похожими на математические формулами.  Просто мне так проще. 
Что же это за разница, зазор, дельта?  Так и обозначим: D.  (Дельта) 
Чему она равна? D=Игры – Сумма игр=?
На первый (1) взгляд ответ предельно прост, тривиален – те самые игры зверей.
Не считая, естественно,  того «звериного сегмента», что, вне всякого сомнения, сохранился  в играх Человека. 
Видите, как всё запутано и запущено, а ведь я ещё ничего важного и не сказал.
Получается, что тот момент, когда некто (уже не «никто») повторил звуки и движения животного, или каким-то образом имитировал небесное громыхание,
и есть точка рождения «культуры».  И первый (1) человек был актёром. 
Однако культура не вектор, но спектр, а, значит, разворачивалась во всём поле одновременно (1).   Не мудрствуя, останусь внутри книги.  Некоторые важные сентенции, замечательно работающие почти на всей  протяжённости теории,
почему-то плохо компонуются с её  первым(1) основным посылом.
Например,  игре (здесь Хейзинга оперирует общим понятием)
«предаются в "свободное время"  и в особом "игровом пространстве"».   
(Очень удачно, что мои и его  кавычки здесь разные.)
А чем, простите, люди были заняты в «занятое время» и в местах вне игрового пространства.  Ведь из всего до неприличия обширного множества определений «культуры», самым внятным является нечто вроде
«всё придуманное и созданное Человеком».
Помню, большое удовольствие доставило мне  истолкование от Арсения Дежурова, писателя, учёного, радиоведущего, моего доброго знакомца по педагогическому.
В случайно пойманной мною телепередаче он  очень доходчиво объяснял группе молодых людей именно это и именно так.   Прости, Сеня, что не цитирую дословно.
Мне всегда приятно, когда есть возможность  вывести на свои страницы хорошего человека под его настоящим именем.  Я просто не могу рассказать о нём ничего дурного.  Не видел, не слышал, не знаю.
Впрочем, у меня есть забавное, анекдоты.  Вот согласую, и изложу.
А как без согласования, ведь у него, определённо, есть что-то подобное обо мне. 
Но назад, к Homo Ludens. Возникающие тут и там лакуны – отражение той самой неопределённой дельты (D).   Ну хоть бы выделил как-нибудь, назвал что ли.
Например, протоигра.   «Прото (от древне-греческого  ;;;;;; — «первый») — часть сложных слов, указывающая на первичность, первооснову или предшествующий этап развития». То есть, то подмножество «Игры», где ещё отсутствует, например,
декларируемое  Хёйзингой  противопоставление игры “всякой биологической необходимости, будь то самозащита или добывание пропитания”.
Так как именно этими необходимостями в огромной степени объясняются серьёзные, не сопровождающиеся смехом игры животных. 
(Это, кстати, тоже почти цитата из разбираемой книги.)
Натаскивание  детёнышей – условно две трети (2/3) от всего  звериного игрового 
объёма.  Треть (1/3) оставляю на брачные игры.
И ещё: “игра отличается от “обычной” или “реальной” жизни, как местоположением, так и продолжительностью… подразумевает присутствие некоего игрового сообщества”.  Читай:  не везде, не всегда, не все?!
Понимаете о чём я:  общее понятие вводимое автором остаётся непонятным
(ему непонятным), и, естественно, необъяснённым.
Да что там: та игра, в процессе которой доигрались до культуры,
в книге  вообще не присутствует.
В общем, я начинаю выполнять своё недавнее,  возможно показавшееся  кому-то излишне самонадеянным, обещание замечаний, возражений и отрицаний.
Так что, если «плясать» от «игры», никак  не получается непрерывного 
и плотного спектра человеческой деятельности.
А, значит  не вся культура, даже  “в ее первоначальных фазах”, играется.
Кроме того, непрерывно (даже во сне)  потребляя, разламывая  самые разнообразные плоды культуры, мы не обнаруживаем в них семян, хоть чем-нибудь  напоминающими нам об игре.
Таким образом, можно уверенно  говорить и о существовании  «протокультуры».
Впрочем, всё это рассуждения для унылых материалистов и  упёртых позитивистов.
Сам я умею обращаться в подобного, очень, кстати, небезопасного зверя по собственному желанию,  и, как докладывают окружающие, бываю в таком состоянии весьма убедительным и, даже, не таким уж унылым.
Но неизбежно застревающие во мне, при обратной трансформации, остаточные ощущения всегда неприятны мне своей неполнотой и схематичностью.
(Оп!  Опять Гёдель!)   
Гораздо более изящное токование возникает, если принять неизвестно откуда взявшиеся сегменты культуры за  изначальную данность.
Тут, правда,  мутят воду сторонники теории «инопланетных наставников». 
И надо признать, что частенько их доводы весьма резонны.
Но всё-таки  наиболее органичным объяснением выглядит тезис, гласящий,
что всё  неосознаваемое нами, тайное даровано Богом, так сказать,
в комплекте с душой.
И я готов уже принять его именно за простоту.   
(Оп! Опять Оккам!)    
Да только большинство из тех, кто вроде бы, придерживается такой точки зрения,
вовсе не опасаются порезаться бритвой. 
После понятия «Душа» они ставят запятую, и упорно затягивают нас в ареал обитания    естественно-научной апологетики.
(Преподаваемый и сдаваемый на экзаменах «раздел Основного Богословия, изучающий соотношения между научными знаниями и религиозной  верой».) 
Или (кажется у Тростникова): « научная апологетика – со времён Тертуллиана искусство доказывать верность религиозного миропонимания, опираясь на материал науки».   Что, согласитесь, не совсем то же самое.
И если первое (1) очевидно совершенно необходимо всем, готовящимся  стать священниками, то второе (2)  звучит весьма сомнительно. 
Мне представляется фундаментальным заблуждением  любая попытка
прийти к истине веры  рациональным путём.
Часто научная апологетика, призванная быть отрезвляющей оппозицией  позитивистской  науке, наоборот поёт с ней  слаженным дуэтом.
Лет двадцать пять (25) назад я уже подробно занимался этим противоборством, переходящим в объятия, писал, составлял какие-то таблицы, но заканчивать
не решился.  Вернее так – решил не заканчивать. Это бы означало…
Впрочем, я бы и не смог обратиться в подходящее для такого дела существо.
Оно не менее агрессивное и опасное, чуть менее сильное, но более хитрое, коварное, чем представленный вам чуть выше монстр. 
Не его  монозиготный близнец, но сестрёнка – двойняшка.    
Уже не в первый (1) раз (1) повторяю, книжка, конечно, занимательная.
И запоминающаяся,  я ведь всё по памяти здесь леплю, у меня ведь, не то, что конспекта, внятных двух-трёх (2-3) записей не нашлось.
И сейчас, не дойдя ещё до самых моих серьёзных возражений, могу вам уверенно заявить: «Никогда я  не воскликну: «Оп! Опять Хёйзинга!»
Хотя без  восклицательных знаков вспоминать, конечно, буду.   
Он многими почитается за первого (1) культуролога.
По сути, по книге, так оно есть на самом деле.
Крёстный научной дисциплины - это не мало.
Правда (я неоднократно (n) слышал от вполне компетентных экспертов),
культурологов в наше время  «за учёных не держат».   
Есть у меня знакомый. Назову его  Веник.
Как-то пили мы с ним пиво на «Фрунзенской», было это попразднство
его защиты.  Так он всю беседу, весь кайф и контакт исковеркал
своими сетованиями и стенаниями по воду того, что писать и защищаться ему пришлось именно по культурологии.  Несолидно, дескать.
Смотрю на книжку от него. Сборник статей, он составитель и автор одной (1) из.
Хороший автограф. Добрые слова и номер сотового телефона.
Естественно, к присутствующим (в тексте)  сентенции о культурологах не относятся.
Это я, прежде всего, об Арсении. А то, как бы злорадствовали его недоброжелатели.
Мне такие известны. Но вот что интересно, в основном они мнимые.
Но пора всё-таки выполнить «угрозы».  Я о завершающем, устрашающем предупреждении  человечеству.  Рассматривая «всё и вся» через призму «игры»,
убеждая читателя в полезности такой методы,  якобы зоркий Хёйзинга делает весьма сомнительный вывод об убывании роли игры в современной цивилизации.
Год выхода книги: тысяча  девятьсот тридцать восьмой (1938).      
Недостаточность игрового он считает опасным симптомом и предостерегает
о возможности крушения культуры в варварство и хаос.
И это накануне страшной войны.    Всё понимаю, всё знаю об объективных экономических предпосылках,  о неизбежности столкновений национальных интересов, о…   Теоретизирований столько, что трёх (3) точек явно мало.
Но только зомбированный идиот отказывается замечать, сколько бед принесли
и продолжают приносить миру политические игры. 
Порой создаётся впечатление, что вообще все беды от политиков. 
(В эту крайность тоже не следует впадать, «категоричность - сестра невежества».)
 Нет, я не собираюсь играться с сослагательным  наклонением,
если бы политики сделали так, если бы политики сделали эдак.   
Только внутри и только на материале книги.
«Игра никоим образом не связана с материальным интересом и не может приносить никакой прибыли».     Ну не смешно?  Да спросите любого игрока!
(Не «игруна», но «игрока». Разделяйте понятия.)
Игра -  "свободное действие",  “лишена принуждения”
И доступ - то к ней свободен, и сама - то она  проявление свободы.
Для стопроцентных (100%) аскетов и отшельников.
Истинных, естественно, а не тех, кто в аскетизм и отшельничество играют.
А для тех, кто «в миру», где полным-полно  жёстких рычагов принуждения?
В мире, где выигрыш в лотерею  на два (2) порядка больше,
чем самая престижная премия?   
Где, определённо,  «как выглядит» важнее, чем «каков».
В общем, чем внимательнее анализируешь текст Йохана Хейзинги, 
тем больше утверждаешься в мысли, что «игра» вовсе не убывает, наоборот,
её  всё больше и больше, она давно в переизбытке.
И именно такая ситуация грозит катастрофой цивилизации.
«Человек заигрывающийся» или, даже «Человек заигравшийся» - вот названия
(с соответствующим содержанием) для востребованных временем  книг.
Игра, знай своё место!
Вот такой я мрачный тип. (Да, не верьте вы.)
Но частный пример для мрачного настроения всё-таки приведу.
    СМЕРТЬ ОТ ИГРУШЕЧНЫХ СТРЕЛ. 
               
                1. 
Он притаился на крыше сарая,               
В Робина Гуда играет.               
Стрела его – ядовитая птица,            
Старому дворнику в сердце вонзится. 
Дворник ругает,               
Дворник мешает игре.               
Не одна, так другая               
Смерть от игрушечных стрел.               
                2. 
Утром разбужен он траурным маршем.
Слышит взволнованных старших.
Он слышит смерть в потревоженном улье –
Крепкий старик, неожиданно умер.
Смотрит, зевая –
Гроб и толпа во дворе.
Неужели бывает
Смерть от игрушечных стрел.
                3.
Каждую зиму какой-то волшебник
Замок из снега до неба
Ребятам строил, и с первой метелью
К месту заветному дети летели.
Не было замка,
Снег так богат в декабре.
Снова перед глазами
Смерть от игрушечных стрел.
                9.2.1976.    В. Куроптев.

                90 Москвее некуда. Расклады.

Почему-то, когда писал «смерть…», представлял себе единственный (1)
конкретный наш двор на Коптельском.   
Неужели, что-то такое было, и прячется в подсознании!?
Я отказываюсь обсуждать то тут, то там высовывающую нос концепцию,
что все мы, всё вокруг нас, весь нас пространственно-временной континуум  -
тоже всего лишь  чья-то игра.  И, таким образом, мы можем, со спокойной совестью  завершить разговоры об «общей теории игры».
Но сюжет не позволяет мне забыть термины «игрун» и «игрок».
Уж такой мне попался обязательный персонаж.
Обязательный, естественно, для меня.   
У самого-то у него такая черта характера почти не просматривалась.
Всё-таки, недаром я рыскал  по книжке.  Нашлась-таки фраза, которая при минимальном однословном (1) дополнении может поработать на пользу делу.
«Ее (игры) течение и смысл заключены в ней самой»  - так у автора.
 В действительности так бывает, к сожалению,  далеко не всегда.
Предлагаемая корректировка: «течение и смысл игры обязаны оставаться в её рамках».  Впрочем, это тоже самое, что и «игра знай своё место».
Это, так сказать, глобально. 
А в частности, в личностном плане очень полезно  быть игруном,
и очень вредно игроком.  Я так думаю!
Итак, я сегодняшний, повествующий, оставил себя тогдашнего вместе с Колей Тестиным, с мощным и по виду, и по сути членом правления дачного кооператива и другими представителями тёплой компания  под гигантским портретом деда (он тоже когда-то был членом правления) работы российско – советского классика,
за здоровенным овальным дубовым столом, за вторым (2) ящиком «сухаря»,
за «преферансом».  Надо вам сказать, что очень хорошо играю в карты вообще,
а  в столь разные «преферанс» и «буру»  просто блестяще. Моё наглое (а как его ещё охарактеризовать) заявление могут подтвердить некоторые чрезвычайно сильные
и известные игроки.   Некоторые  из них (думаю, те, что послабее) искренне  удивлялись, без шансов проигрывая мне «гусарика».  Другие, наблюдая,
как я раз (1) за разом (1), вот зараза, выигрываю «распасы» (было у нас такое развлечение – тренировка, сдачу за сдачей, круг за кругом, без торговли играть только «распас», увлекательное и небесполезное, кстати, дело, особенно перед коммерчески перспективными  «Ростовами») наоборот, ухмыляясь, говорили,
что всегда всё понимали, но в «команду» звать не торопились.   
(И правильно делали, я в «профи» не стремился никогда.)
В моём багаже есть несколько  весьма занимательных, драматичных и даже небезопасных, но всегда успешных картёжных историй
Впрочем, они, конечно, не тянут на полнокровный  детектив о катале.
Буду вставлять тут и сям, по ситуации.
Теоретическая подготовка, аналитические и счётные способности, интуиция,
даже околокартёжные умения – всё у меня на высоком уровне.
Всё, да не всё.   И немедленно следует полное и безусловное низвержение
всей моей нахальной похвальбы.
Во мне нет главной необходимой способности – я не игрок, а игрун.
И это вовсе не мой осознанный выбор, в соответствии с недавней моей сентенцией
о том, что  «очень полезно  быть игруном, и очень вредно игроком». 
Я имел в виду, что вредно быть «всегда игроком», быть «только игроком».
А вот неумение обратиться в игрока в случае необходимости – большой недостаток.
Впрочем, чуть выше я, кажется, перегнул с самовосхвалением,
а теперь, компенсируя, перегибаю с самокритикой.
Просто для меня игра всего лишь игра, но одновременно  и Игра
с большой буквы, во время неё ничего иного не существует.
Так играют дети.   
Мне даже и победа не очень важна, процесс куда как интереснее.    
Но как же трудно изолировать, обезопасить игру от вмешательства чуждых вредоносных факторов.  Как и везде, за «пулю» садятся самые разные люди. 
И мне понятно, что нельзя играть бесплатно, у большинства теряется ответственность.   Безответственные  коверкают саму суть игры.
Неполноценная, ущербная игра мне неинтересна, так что приходиться
мириться с присутствием  денег. 
Как это я ловко оправдал прикарманенные  выигрыши.
Конечно, можно сразу отоварить призовые, а жидкий товар выставить
на общий стол.  Не буду врать, так я поступал крайне редко, только в подходящих компаниях.  Но именно такая компания сейчас «расписывает пулю».   
Алкоголь приоритетен, карты – сопутствующее.
Тогда, в первой (1) половине восьмидесятых (80) мы много раз (n) играли тем составом на Николиной.  А это был самый первый (1) случай.
Понимаете, они уже знали меня как барда, как выпивоху, как драчуна,
но понятия не имели обо мне – картёжнике. 
Случилась очень забавная история. И приятно её вспомнить, тем более,
что она чисто  карточная.   Присутствующий в ней  «расклад» на столе – великолепная иллюстрация красоты и мудрости преферанса. 
Играли вчетвером (4), и вот на очередной моей сдаче, ближе к завершению пули, когда уже обозначился мой солидный  выигрыш, и народ начал всерьёз врубаться
в ситуацию, я вышел  из-за стола на далёкую кухню за штопором.
Вдруг меня громко и настойчиво хором позвали к столу.
Оказывается, Коля объявил мизер, и меня зовут поучаствовать в ловле.   
Взглянув на фишки, я мгновенно всё понял. 
На столе лежала знаменитая задача «мизер Софьи Ковалевской».   
Классический пример  «параллельного сноса».   
Сейчас в Инете существует не одно (1) описание  расклада и алгоритма поимки.
Это облегчает мне задачу. Нет никакой необходимости  расписывать с подробными объяснениями весь розыгрыш. Но в то время, я не знал ни истории, ни названия.
Но саму задачку знал. Более того, когда она появилась, я на глазах гораздо более компетентной картёжной компании сам довольно быстро её решил.
Случилось это в тысяча девятьсот семидесятом (1970).
Я называл её тогда «задачей Цикеля», по прозвищу вычитавшего где-то
и притащившего её  очень забавного парня, отличного математика и заядлого преферансиста, выпускника знаменитой второй (2) математической школы.
Увидев канонический расклад (играющие люди знают, что похожие мизера
нет – нет,  да случаются) я мгновенно догадался, что дело не в картёжном розыгрыше.  Разыгрывают меня. 
То ли решив проверить мою компетентность, то ли не до конца понимая
(чуть позже и ниже выясниться, что дело обстояло именно так), как действовать
они, договорившись,   подложили расклад на стол, чтобы я либо  решил задачу
для  них,  либо опростоволосился, давая  Тестину  сыграть мизер и, таким образом, поправить свои дела.   Стол, который уже начинало тяготить моё доминирование, в обоих (2) случая, получал дивиденды.  Я, сугубо про себя, чуть рассердился и ухмыльнулся одновременно (1).   Присел на своё место и, советуясь с партнёрами, изображая творческий процесс, мизер поймал.
Этот картёжный этюд не просто изящная штучка.  Мало-мальски сведущий
человек подтвердит полезность задачи для практики.
Мотивы параллельного сноса наблюдаются не только при ловле мизеров.
Но я всегда считал, что она (задачка) является ещё и примером, более специфичного «перекрёстного сноса».  Подобная формулировка переключает внимание на завершающие шаги, на последние фишки, остающиеся на руках.
И это тоже приводит к оригинальным результатом.
Тот наш преферанс продолжался суток трое (3).
И вот, много часов и литров спустя, они, не мудрствуя лукаво, подкладывают
тот же самый до карты расклад уже непосредственно мне.
Цель у них  опять двойная (2).  Я ведь должен, определённо, отказаться.
Наивные.  Своими действиями они показывают, что так ничего и не поняли.
Я опять чуть-чуть сержусь, не подавая, естественно,  виду.
Но главное,  игрун берёт инициативу в свои руки, «падает», и делает «левый снос».
Он, впрочем, ничего не менял  при внимательной, грамотной игре.
Они запомнили алгоритм, играли точно, но в последний момент я выложил  короля и предъявил им «чистый остаток».  Они («лохи») не удосужились даже фишки пересчитать (я-то обе (2) оставил, а потом вторую (2) «сдвинул») и были наказаны за свои глупые хитрости по полной: я пополнил баланс, а они так
и не узнали, корректна ли эта замечательная задача.  Да, тогда я их просто облапошил, но дальнейшая практика показала, что «безупречная математика»
это ещё не всё.  Выяснилось, что можно заставить ошибиться даже абсолютно прагматичный (а каким ещё быть программируемому устройству)  комп.   
Где-то в тетрадях у меня есть все варианты сноса и  всё до хода.   
Вот такой расклад.
Я уже отмечал, что в начале восьмидесятых (80) таких преферансов,
совмещённых с обильными возлияниями было достаточно.
Мне нравилось там бывать, и чуть ли не ежедневно подвёртывались
то попутные машины, то попутчики на автобус от «Кунцевской».   
Но внимания достоин ещё только самый последний случай.
И я к нему очень скоро вернусь.
А сейчас я совершу очередной хроноклазм. Опять взбаламучу временной поток.
Пора уже показать стихи Николая Тестина.
Дело в том, что он долго не показывал мне ничего. Честно говоря, я и предположить не мог, что он сочиняет.  Мы обсуждали с ним позже причины такой, совсем не свойственной ему скрытности. Они очень просты, но озвучивать их здесь я не буду.
Но показываю.

 С клиентом не считаться мнением
 Имеет жизнь плохое свойство.
 Я приволок анкету гения
 В её Бюро Трудоустройства.

 Она ж меня, подобно прочим,
 Таким же молодым, да ранним,
 Направила разнорабочим
 В Бюро Несбыточных Желаний.

 Велела мне, учтя породу
 И маму с папой без заслуг,
 Чтоб на жену заявку подал
 В Бюро Неласковых Услуг.

 А ласку женщины случайной,
 Спасибо хоть, не из уродок,
 Мне выдавала ложкой чайной
 В Бюро Ненайденных Находок.

 И, приучив к суровым правилам,
 Пополнив мной ряды невежд,
 Она досье моё направила
 В Бюро Несбывшихся Надежд.
                Николай Тестин

Я, безусловно, имею право вставлять его текст в свой.
Он приволок мне стихи в самом начале  тысяча девятьсот восемьдесят шестого (1986) с просьбой сделать из них песню.   И я выполнил его просьбу.
Здесь нет привычных сопровождающих аккордов, потому что я придумал несколько  вариантов, в разных музыкальных стилях.  Случилось так вовсе не потому, что соавтор браковал предложенное.   Он, надо похвастаться, просто балдел, от того,
что у меня раз (1) за разом (1) получается.  Обещал целую главу в мемуарах.
А что, может быть, она (тетрадка) где-то и пылится. 
Тогда мы выдумали с ним игру.  Позже он постоянно приносил что-то, сам брал гитару (да – да), а затем я показывал, как могут озвучиваться его стихи.
Здесь, кажется, точный его первичный (1) текст.
Случалось что-то и править.
А тогда, помню, я сразу заявил, что неплохая, в общем-то, первая (1) строчка
никак не годится для песни.
И пел  то «считаться только с личным мнением», то «не слушая клиента мнения»,
то ещё как-то.   У меня есть листочки, где текст написан тремя (3) разными почерками.  Его, моим,  и моей Маринки. Она участвовала в игре.
Стихи, конечно,   написаны несколько раньше, поэтому под ними я не поставил дату.
Они мне нравятся и по сей день. 

                91 Москвее некуда.  К реальному персонажу. 

Может быть и потому, что Колькина жизнь протекала на виду, и я знал,
почему, как и когда она вдруг стала разваливаться.
Именно поэтому он стал частенько навещать меня в Москве.
Со временем у нас  с Николаем выработалось чёткое правило:
«когда Тестину хорошо, он не появляется».
Почему-то оно меня не обижало.
К этому времени у него уже не было ни работы, ни жилья на Николиной.
Колю обвинили в воровстве, угрожали уголовным преследованием, а потом
с позором вышвырнули за границы элитного посёлка.  Так мне изложил тогда 
слухи мой лучший друг (только вчера поздравлял его с днём рождения,
ему даже по завышенному американскому сроку скоро на пенсию), тот самый, который давно уже в Коннектикуте, тот самый, на  даче которого Коля поначалу проживал.  Он, впрочем, сразу признался, что деталей не знает и знать не хочет.      
Ведь против Николая выступали старинные  друзья.   
Версия противоположной стороны (самого Тестина) была, естественно, диаметрально противоположной.  Его подставили, сделали козлом отпущения, несправедливо облили грязью и не доплатили.  Куда и как смерду тягаться
с аристократами?  Он хлопнул дверью и решил вычеркнуть столь богатую событиями пятилетку (5) из своей жизни.
С тех пор пришлось мне выслушать несколько подробных рассказов о том конфликте.  Среди них было и непредвзятое мнение уважаемого мною, умного
и честного человека.    Как я и думал с самого начала, всё это было
прекрасной иллюстрацией простой мысли:
«чем выше по социальной лестнице, тем больше дерьма». 
Сколько же раз (1) я убеждался в её непреложной истинности.
Сколько же подобного я видел. 
Но и сам Тестин, как это частенько бывает, был хорош. Заигравшись, запутавшись
в совместных махинациях,  Николай  прокололся (лёгкий каламбур). 
Ни кола, ни теста. (Чуть пожёстче.)   
Хорошо хоть квартиру к этому времени успели они получить. 
Плохо, очень плохо, что главным супостатом Колиным, стал  бывший его лучший друг и компаньон, тот самый потомственный (от деда) член правления, тот самый
постоянный партнёр наш по загулам и преферансу, тот самый любимый и уважаемый  мною ныне «канадец». Помните, он прозвал меня «драчуном». 
И такие расклады случаются.
А незадолго до отвратительной развязки гостил я у них в очередной весёлый раз (1). 
Кто ж знал, что будет это последний наш преферанс. 
Николай ещё почти всё время проводил у Феди - маленького, так с детского сада
называли нашего  «члена правления», отличая от Феди – большого, сына знаменитого,  великого советского академика.  Тот был просто на два с половиной (2,5) года старше. Но со временем получилась  весьма «подходящая», ироничная кличка «от противного»  для выросшего огромного человека.
Так темнокожих порой называют «снежками».   
Он устроил у себя на участке нечто вроде авторемонтной мастерской, и они
с Колей ещё  увлеченно  реставрировали два (2) почти одинаковых «Запорожца».   Но уже ощущалась напряжённость.  Да и подслушал я случайно кое-что.
Сейчас я уверен, что посвяти они меня тогда в суть дела, разрулил бы я ситуацию.
Была там возможность вывернуться, даже исправить всё, ввести в законное русло.
И остаться друзьями. Опять пресловутое сослагательное наклонение.
Думаю, всё-таки весьма закономерно Николина Гора оказалась не Колиной.
Не его это место.
Осталось мне только закончить  с тем преферансом.
Играли мы тогда в сторожке, там протапливалось быстрее.
А тут ещё и свет по всему посёлку вырубился.
Свечи и отблески старой печи драматизировали обстановку.
Пили меньше обычного и не галдели.   
Тут-то, совсем близко уже от финальных подсчётов,  Николай Васильевич
и выдал свою памятную и столь лестную для меня сентенцию:
«А я открыл закон преферанса.  Где бы мы не играли, кто бы не садился за стол, сколько бы мы не пили, какая бы освещённость не была, как бы мы не сговаривались – Куроптев всегда выигрывает».
Получилось – подытожил.  Впереди было ещё долгое знакомство, но больше
мы с ним в преферанс не играли. Никогда. 
Тот, восемьдесят шестой (86) был особенным для страны (впрочем, в нашей новейшей истории невозможно найти «не особенный» год).   
Но общий  сумбур, для Коли усугублялся тогда личными неурядицами.
И потому появлялся он регулярно. Вскоре, после первого (1) нашего опыта соавторства, он позвонил мне на работу и попросил встретить его через десять (10) минут на вахте.  Ему просто необходимо было показать мне  свою, только что написанную пьесу. Он утверждал, что договорился уже о её постановке. 
Случилось так, что, несмотря на всю нашу академическую свободу,
 времени читать сразу у меня не было. Мы договорились, что он подойдёт
к концу рабочего дня.  Оказалось, что ему это нетрудно, так как он снимает   
комнату где-то поблизости. То есть, не живёт с семьёй.
Пьеса оказалась «никакой», не буду даже тратить время на изложение сюжета.
«Никакое», как известно никак и не правится.
Тем не менее, по его настоятельной просьбе, я понаставил ему всяческих знаков
(и не по одному (1)) чуть ли не в каждой строке.
Он провожал меня домой через кофейню на «Октябрьской», мы подробно беседовали.  Впоследствии ни о пьесе, ни о комнате я больше ничего не слышал.
Ещё через месяц, весна только «вставала на ножки», он заявился к нам без звонка
в сопровождении (нет, всё-таки он её сопровождал) бабёнки подчёркнуто вульгарного вида. Поймите меня правильно.  Уже через пятнадцать (15) минут
мы с женой убедились, что содержание приятно не соответствует форме.    
Девушка (вот запамятовал, как звали) оказалась хорошо воспитанной
и образованной. Да, к тому же, ещё и певицей.  Но вот, мода была что ли
у них в Самаре (тогда временно Куйбышеве) такая. 
В общем, когда она захотела поехать на могилу Высоцкого, я согласился
отвезти её на Ваганьковское, но вежливо попросил изменить внешний вид.
(Тогда, ещё не говорили «имидж».)   Народ выйти из-за стола отказался, и мы поехали вдвоём (2).   Он умел, и почему-то иногда любил, меня доводить.
Когда мы вернулись через два (2) часа, они с моей женой, сговорившись, устроили показушную двойную (2) сцену ревности.  Знаете, так бывает, видел, что не всерьёз,
видел, что напускное,  но продолжительной чуши вытерпеть не смог.
Психанул.  Драться я не стал.  Но до сих пор на мебели (только что купленной тогда) след – шрам  от брошенной что есть силы и разлетевшейся вдребезги  рюмки. 
И не из-за их дурацких шуточек. Нет!
Именно в том разговоре он заявил: «Ты виноват уже тем, что родился в Москве». 
И чувствовал я, что он сам себе верит. Но не справедливо же это!
Потому и помню. Потому и повторяю.
А к той волжанке остался у меня вопрос.  Было у них в городе самобытное неформальное молодёжное движение.  Типа «мягкого панка».
И слово – название своё  куйбышевское (самарское).  Очень оно (словечко)
мне понравилось.  Но забылось, хотел переспросить. Да, только больше мы с ней не увиделись.  Ребята, самарские, наверняка же знаете о чём я.  Напомните. 
Не просто пустое любопытство мучает меня.  Не филологический инстинкт, побуждающий записывать каждое слово каждого говора и сленга.
Эпизод у меня случился памятный лет на пятнадцать (15) раньше.
Затащили меня в Куйбышев на «квартирник».   Такой уймы народу не видел
я никогда в стандартно – убогой совковой смежной двушке (1). 
Скрутились катушки на магнитофонах, кончилось клёвое местное пиво,
и уговорили меня продолжить на склоне, на высоком берегу. 
Сколько там выше и ниже расселось не знаю, да только такого контакта и тепла
не ощущал я ни до, ни после.  Так вот, и тогда ребята называли себя тем же словом.
Я не стопроцентно (100%) уверен в порядке событий.
Хорошо, если что-то заметное случалось в то же время. 
Но, во-первых (1) я, конечно, не ошибусь больше двух (2) раз (1).
А во-вторых (2), некоторые обстоятельства вряд ли  уточняться даже после свидетельских показаний самых близких людей и просмотра документов.
Так уж Николай и его жизнь были устроены, часто направление менялось совершенно внезапно и многое вовсе не фиксировалось.
Кажется, в следующий раз (1) он назначил мне встречу у входа в  Парк Культуры имени Горького (самого парка, а не станции метро).  Был «не сезон», к тому же
в те времена парк пребывал в абсолютной неухоженности  и полнейшем запустении.
Но он настаивал.  Мы встретились.  Он повёл меня  к легендарному зданию «Времён года». Судя по вывескам на заборах,  в огромной стекляшке производился ремонт.
Но сами заборы были, где проломаны, где повалены, стёкла в большинстве своём повыбиты, двери, где распахнуты настежь, где сняты с петель, а где и вовсе отсутствовали. Внутри картинка была ничем не лучше.

Но главное: нигде ни одного (1) рабочего.   
По словам Кольки, он устроился в ремонтно – строительное управление прорабом,
и буквально на днях здесь под его руководством начнётся масштабная реконструкция.  И я ему, непременно, нужен. Он уже всё согласовал с начальством.   
Дело в том, что в парке две (2) «партии», две (2) силы влияние.
Одна (1) из них советская администрация, другая – молодой и влиятельный музыкальный деятель.  Коля и его начальство надеялись, что я буду очень
полезен им как раз в общении с их главным оппонентом.
Но я разочаровываю Николая. Действительно, я когда-то неплохо общался с…
Сами понимаете с кем.  Но связи давно уже нет, и я считаю себя просто не вправе как-то навязываться, тем более не по музыкальным вопросам. 
К тому же, у меня прекрасная работа в академии.  В нашем институте каждый день что-то происходит, становится всё интереснее и интереснее.
Нетрудно догадаться, что не только я не сменил место работы, но  и Николай Васильевич  никаким прорабом не стал, а, может, и не собирался. 
Мы направляемся в уже знакомую мне кофейню.  Она на тот период дежурное Колино место,  все его здесь знают. И я рассказываю ему всяческие истории из ранней истории «Времён года».   
Я знаю, Кольку радуют такие сугубо московские зарисовки. В свою очередь,
его  позитивная реакция на мои рассказы радует меня.   Значит, не такой уж 
он злобный завистник, и фразу свою глупую ляпнул в горячке пикировки.
               
                92 Москвее некуда.  Механизмы торможения
 
Вы, конечно, заметили: я частенько начинаю, я просто люблю начинать со своей Любимой школы, того своего класса.  Порой без такого вступления никак не обойтись.  Ещё в самом начале я даже предложил вам весьма наглядное, вполне научное доказательство «хорошести» той моей школы.
Но вот интересная деталь, тот мой замечательный класс разбежался, нет, надо
по-пафоснее, разлетелся по престижным школам после восьмого (8), перестал существовать как коллектив, всерьёз ослабил школе «выпуск».   А вот соседняя школа (я в ней не учился, и её, поэтому нет в моём статистическом анализе),
кстати, как раз (1) её номер сейчас на нашем здании, в том, тысяча девятьсот шестьдесят пятом (1965) только усилилась.  В этом усилении поучаствовал
и мой лучший друг Лёнька (я всегда называю его закадычным, хотя к этому определению есть определённые претензии).  Там он попал (по намеченному плану)
в очень хороший класс.  Среди его новых соучеников был и Володя Боровский, замечательный во всех отношения парень, известный впоследствии и поныне художник карикатурист.  Я не пишу здесь его двойной (2) красивой и заслуженно громкой фамилии, потому что в то время его никто так ещё не именовал.
Собственно, по району я знал его и раньше, но сближал нас, конечно, Лёнька. 
У меня про него и для него достаточно интересного.
(Не раз (n) я уже извинялся перед читателем за своё «откладывание, может быть,
и безнадёжное на потом», но что делать с перенасыщенностью.)
Я почему-то уверен, что он вспомнит меня и даже тот незначительный,
но характерный и забавный случай, о котором я начинаю рассказывать.
На своём единственно (1) счастливом первом (1) курсе я захаживал в недавно открывшиеся тогда «Времена года» -  одно (1) из редких знаковых, культовых молодёжных мест в Москве.   Там Володя, студент МАРХИ, играл на бас - гитаре
в группе «Четыре витязя».  (Архитектор и музыкант.)
Место его в составе было на левом фланге (крайнее правое, если смотреть от входа), и там же, рядом с ним, около очень невысокого подиума стоял столик музыкантов.
Но они, в основном играли, а за столиком сидели… Ну, например, я.         
Несмотря на ограниченную алкогольную программу, в огромном зале периодически что-то происходило.  Однажды (1) в перерыве между песнями  я поднялся со стула, чтобы перемолвиться с ним несколькими фразами. Володя невысокого роста и ему не приходилось нагибаться, а мне вставать на цыпочки, чтобы слышать друг друга
в гуле зала.  Мы спокойно беседовали, но вдруг он резко махнул длинным грифом своей гитары над моей головой. От неожиданности я вздрогнул, а он тут же пояснил абсолютно невозмутимым тоном. Оказывается в нашем направлении, чуть ли не мне
в голову со стороны очередных конфликтных столиков летела бутылка, а он,
с присущей ему боксёрской реакцией и ловкостью, просто отбил её грифом.
(Да, он небезуспешно занимался во Дворце «Крылья Советов».)      
А вот встреча, которую мне датировать нетрудно.   Шёл уже тысяча девятьсот восемьдесят седьмой (1987).   Два (2) года объявления перестройки.
После совещания секции общественных наук, на котором присутствовал высокий гость А. Н. Яковлев,  второе (2) лицо перемен, было объявлено, что он выступит
и перед сотрудниками института.  «Приглашали» нас в конференц-зал  в знакомой
до оскомины  совковой манере.  Но, думаю, в тот день добровольно-принудительный метод и не требовался.  Трёп о политике и экономике и так продолжался непрерывно и повсеместно, а тут вдруг нам предлагают такого толмача. Во всеуслышание прозвучало разрешение на вопросы из зала.    
Высокий партийный босс был, надо отметить, весьма убедителен. 
Коснулся самых разнообразных и острых проблем.   Не забыл о благодарственных и вдохновляющих словах в адрес передового отряда экономической науки.
Но, по сути, не сказал ничего нового.  Да, Бог с ним, с новым было бы что-нибудь полезное, конструктивное.  Или, хотя бы,  по расхожей формулировке, «информация к размышлениям».   Впрочем, не единожды (1)  прозвучал один (1) зацепивший меня термин - «механизм торможения».  Причём присутствующие поняли его по-разному, в полном соответствии со своими внутренними политическими настройками.
Я, будучи заранее уверенным в результате, провёл целое социологическое исследование, разговаривал по теме буквально с несколькими десятками (n;10) 
сослуживцев от девочек – операторов ЭВМ до заместителя директора.
Подавляющее большинство разделилось на две (2) равные группы, процентов
по сорок пять (45%) от общего числа опрошенных.   
Часть однозначно (1) восприняла наличие «механизма торможения» в системе как изначальную «ошибку разработчиков».  Другие утвердились во мнении, что группа изощрённых  злоумышленников сумела незаметно «встроить» его, так сказать, подложить мину.  Именно такая трактовка то так, то сяк и резанула мне слух.
Так или иначе, вредоносный механизм мешал жить, и его необходимо  было демонтировать. Этот, тогдашний вывод, сомнений у меня не вызвал и не вызывает.   
Не было сомнений ни в дефектах системы, ни в наличии негодяев.
Примерно десять процентов (10%) всё-таки услышали, что было сказано много слов о том, «что» необходимо изменить, и не одного «как».  И это после двух (2) лет,
в таком возрасте все дети что-нибудь да говорят.
Ещё мне подумалось, что один (1) из десяти (10) маловато для нашего продвинутого экономического сообщества.   Почти невозможно, но необходимо  дать краткое
и ясное пояснение своей позиции.  Я и тогда, и сейчас  относился к довольно малочисленной  группе не питающих никаких иллюзий.
Я никогда не был сторонником кухонных диссидентских мудрствований,
и в наступившие «новые времена», в обстановке тотальной экзальтации, частенько раздражал и «левых» и «правых» своими замечаниями.   

Пока я спал, заглох будильник.
Теперь не знаю, что проехал.
Какую миновали веху?
Что без меня наворотили?
Что сотворили и что стёрли?
И что из-под кровати спёрли?

У нас ведь что ни день – эпоха.
Пронизаны вода и воздух
Хронической метаморфозой.
Кто не обпился – тот задохся.
Цеха давно обворовали,
Теперь настало время спален.

Неутешительное сальдо.
Всё – принудительное сальто.
Струится, не заткнётся сальза.
Мы не отстали – не настали.
Народ наш ко всему приучен.
Он ссучен, скучен, но не скучен.

Мы – пережившие надежду.
Мы “из-за острова на стрежень”,
А там вторзамы и помрежи.
А нам встречаться бы пореже…
Они твердят нам, что по-русски
Переправлять в утробу русла.

И заставляют повторяться.
Не буду им уподобляться.
Закончу грубым словом – ****ство.
                19.12.2002.             
Так я писал уже много позже.  Обратите внимание на несогласие с любой
из существующих партийных программ.  Но и на самокритику прямо в первой (1) строчке.   А решение остаётся прежним: «Не врать и не воровать».
И не смотря на всю простоту, даже примитивизм формулировки, в ней есть не только «что», но и «как».  Стоит быть только неукоснительными…
Да в те времена,  многие куда-то бежали, многие что-то кричали.
И я тоже «повёлся». Стал больше читать, думать и записывать.
Получилась полновесная книга.
Меньше  всего мне хочется втаскивать этот груз сюда.
Я и о политике вспомнил из-за Коли Тестина, как же мне рассказывать о нём, не упоминая о том, как он в неё вляпался.
Отмечу только: очень многое из того, о чём я тогда предупреждал, произошло.
Тому немало свидетелей. 
Не хочется эпидемии амнезии.
Причины у забывчивости разные.
Например, такая, вполне уважительная: нельзя точно запомнить то, чего не понимаешь.
А те, что и тогда, мягко говоря, лукавили, разве они расколются.
Но мир состоит не только из глупцов и подлецов. 
Кстати, нас тогда обманули насчёт «демократизации вопросов».
Было два (2) или три (3) заготовленных из президиума.
А потом мы единогласно (1) отпустили очень занятого человека на следующее мероприятие. (Очень моя мама не любит этого слова.)
А собрание продолжилось и затянулось.   
Умное начальство, а оно у нас, вне всякого сомнения, было умное,  отлично понимало, что завершать демократическое общее собрание старосоветским 
способом смешно и глупо.  Помните, как это у нас происходило – не успел председательствующий закончить слово «закры…», а зал уже пуст.
И вестибюль, и всё здание.  Верхняя одежда-то заблаговременно у всех на руках.
А тут зал не пустеет, и список желающих выступить полнится.
Тогда место на трибуне занимает один (1) из заместителей директора.
Фигура весьма примечательная. Впрочем, так несколько фривольно.
Человек  уважаемый и популярный в коллективе.
Он готов нам заменить секретаря ЦК (центрального комитета), ответить на вопросы, и вообще поговорить по душам.   
Для начала он сообщает залу, что сам он «генетический рыночник»,
и всё, что начинается и будет, он уверен, усиливаться в нашей экономике,
это как раз (1) то, о чём он мечтал и за что он боролся всю свою сознательную экономическую жизнь. 

Продолжение следует.  93МН…   

14 страниц.   695 строк.