2. Павел Суровой Возвращение Эдема. кн. 1

Часть 3. Сердце «Энея» и чипы памяти

 В центральном научно-техническом отсеке «Энея», который команда уважительно называла «Сердцем», пахло озоном, стерильным пластиком и горячим кремнием. Здесь, защищенный толстыми слоями магнитных экранов, покоился главный триумф человеческой инженерной мысли последних десятилетий — полифотонный излучатель, созданный академиком Брэдли.
Это устройство выглядело не как громоздкая машина из старой научной фантастики, а скорее как изящное сплетенное из матово-серебристых нитей кольцо, парящее в невесомости внутри вакуумной камеры. Академик Брэдли ушел из жизни за год до старта «Энея», оставив после себя формулы, которые перевернули саму геометрию вселенной. Полифотонный излучатель не разгонял корабль до околосветовых скоростей — он делал нечто куда более дерзкое. Он заставлял пространство перед носом корабля складываться в гармошку, позволяя «Энею» перешагивать гигантские космические пропасти за считанные мгновения, словно паломнику, переступающему через лужу.

— Смотри на него, Пьер, — тихо произнес Виктор Мороз, застыв перед смотровым окном отсека вместе с французским астрофизиком. — Кусок металла и света, а держит на себе судьбу  человечества. Если теория Брэдли где-то даст сбой в момент прыжка через черную дыру, нас просто размажет по изнанке миров в тончайшую фольгу.
Пьер Леру поправил очки на переносице, его бледное лицо отражалось в стекле камеры.
— Теория безупречна, Виктор, — ответил астрофизик, в голосе которого звучала фаталистическая уверенность человека, привыкшего доверять только сухим цифрам. — Меня пугает не излучатель Брэдли. Меня пугает то, куда мы вынырнем. Ни один телескоп с орбиты Земли не смог заглянуть за тот барьер, к которому мы держим путь.

 Пока ученые обсуждали физику пространства, в соседнем медицинском боксе доктор Мэй-Линь проводила финальную процедуру перед стартом. Возле автодока выстроилась вся десятка членов экипажа, включая Лизу и Бодю. Детям процедура казалась игрой, хотя взрослые понимали всю ее серьезность.
На столах лежали крошечные капсулы — биокристаллические чипы нового поколения, разработанные объединенным интеллектом земного ИИ. После экологического коллапса искусственный интеллект Земли не взбунтовался, как пророчили блокбастеры прошлого века, а стал тихим, незаменимым хранителем угасающего вида. Одним из его величайших достижений стали эти чипы.
Мэй-Линь аккуратно извлекла из контейнера миниатюрную пластинку, переливающуюся перламутровым блеском живого кристалла, и поднесла ее к запястью Боди. Мальчик лишь слегка поморщился от холодного прикосновения лазера-имплантатора.
— Что это будет колоть, тетя Мэй? — шепнул Бодя, с любопытством разглядывая крошечную точку на коже, которая тут же затянулась биогелем.

— Это не укол, Бодя, — улыбнулась доктор, погладив мальчика по голове. — Это твой личный проводник. В этот чип закачан весь массив знаний, языков, диалектов и поведенческих паттернов тысяч обитаемых миров, которые наш ИИ смог смоделировать или собрать по крупицам из дальних радиосигналов. Когда мы прибудем на место, чип синхронизируется с твоей нервной системой. Ты сможешь понимать чужую речь, читать незнакомые знаки и даже улавливать эмоциональный фон животных на любой планете так, будто прожил там всю жизнь. ИИ сделал за нас самую тяжелую работу.
— Значит, я смогу говорить с птицами на той зеленой планете? — глаза Боди загорелись детским восторгом.
— И с птицами, и со всеми, кого мы там встретим, — подтвердила Мэй-Линь, бросив быстрый взгляд на стоявшего неподалеку Яна Каминского.
Генетик скептически скрестил руки на груди, наблюдая за тем, как Грета Хофф проверяет интеграцию чипа со своим собственным нейроинтерфейсом.
— Универсальные ключи к чужим дверям, — пробормотал Каминский себе под нос, так чтобы слышала только Грета. — Надеюсь только, что за этими дверьми нас не встретят хозяева с дубинами, которым плевать на наши чипы и наши дипломатические миссии.

— Если встретят, у нас есть Хавьер и его команда со своим хладнокровием и стальные переборки «Энея», — холодно парировала Грета, не отрывая глаз от монитора, где бежали строки самодиагностики ИИ.
Корабль тихо вибрировал. Системы управления выходили на рабочие мощности, и где-то в глубоких недрах корпуса полифотонный излучатель академика Брэдли издал первый низкий, утробный гул, предвещающий великое пробуждение.
Часть 4. Последний вечер под свинцовым куполом
Вечер двенадцатого июня две тысячи девяносто шестого года спустился на космодром не прохладной синевой, а тяжелым, маслянистым туманом. Солнце, пробиваясь сквозь плотные слои химического смога, казалось огромным ржавым пятном, растекающимся по небу.

 В кают-компании «Энея» царила та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед долгим расставанием. Члены экипажа сидели за общим столом, но мало кто притрагивался к синтезированному ужину. Каждый думал о своем, глядя через усиленные бронестекла иллюминаторов на увядающие предместья космодрома. Внизу, в серой полутьме, догорали последние дни старого мира — мира, который они покидали навсегда.
— Знаете, — нарушил тишину Ян Каминский, вертя в пальцах пустой стакан из-под воды. — Отец рассказывал, что в его детстве в Польше еще можно было найти настоящий чернозем, пахнущий дождем и прелой листвой. Сейчас там подъемные краны разбирают остатки бетонных заводов, а земля превратилась в сухой цемент. Мы уходим вовремя. Если бы мы задержались еще на десяток лет, «Эней» стал бы не кораблем разведки, а единственным гробом для последних выживших.
Алиса Мороз положила руку на руку мужа  , сжав его пальцы. Виктор выглядел уставшим, но в его глазах горел тот непреклонный огонь, который заставлял людей веками сжигать за собой мосты.
— Земля не умерла, Ян, — тихо произнесла Алиса, и голос ее прозвучал мягко, но твердо. — Она просто устала от нас. Она выгнала нас вон, как нерадивых жильцов, которые разбили все окна и разожгли костер посреди гостиной. Мы несем с собой ее генетический код, ее историю и ее ошибки. И мы должны долететь, чтобы эти ошибки не повторились там, в тишине иных галактик.

 В углу кают-компании тихо возились дети. Бодя сидел на полу, разбирая старый механический конструктор, который подарил ему на прощание дед — одну из немногих вещевых ценностей, уцелевших в семье Морозов. Лиза стояла у окна, прислонившись лбом к прохладному нанокерамическому стеклу, за которым мерцали первые, пробивающиеся сквозь смог тусклые искры искусственных спутников.
— Мам, а правда, что на той планете, куда мы летим, ночью видно другие созвездия? — спросила девочка, не оборачиваясь. — Не наши? Совсем чужие?
— Правда, доченька, надеюсь что это так— улыбнулась Алиса, поднимаясь из-за стола и обнимая дочь за плечи. — Там небо будет другим. И звезды будут смотреть на нас иначе. Без укоризны.

 В этот момент дверь кают-компании с шипением разошлась в стороны, и на пороге появился Хавьер Торрес. Бывший спецназовец держал в руках планшет с итоговыми данными предполетной диагностики. Его лицо было непроницаемым, как гранитная плита.
— Капитан, — обратился он к Виктору, отчеканив шаг. — Все шлюзы задраены. Топливные контуры полифотонного излучателя заполнены экзотической материей под завязку. Системы жизнеобеспечения работают в штатном режиме. Экипаж в полном составе в ложементах. Мы готовы.
Виктор встал из-за стола, окинув взглядом всю свою десятку. Десять человек, спаянных в единый монолит из разных стран, разных судеб, с разными характерами — от жесткого цинизма Каминского до несокрушимой веры Брэдли, зашитой в формулы его машины. Рядом с ними — двое детей из тех, ради которых и затевалось это безумное путешествие на край ночи.
— Ну, что ж, друзья, — Виктор поднял руку в простом, старом армейском жесте приветствия. — Пора отправляться в дорогу. До встречи в новом мире.

 Команда без лишних слов стала расходиться по отсекам. «Эней» сделал глубокий внутренний вдох, и по всему корпусу пробежала легкая, приятная дрожь. Земной вечер остался снаружи, за толстой броней переборок.
Часть 5. Пятиминутка до вечности
Перегрузочные кресла мягко приняли тела астронавтов, обволакивая каждого полимерными коконами фиксаторов. Виктор Мороз зафиксировал ремни на груди, бросил взгляд на соседний ложемент, где лежала Алиса, и через внутреннюю связь услышал ровное дыхание детей. Маленький Бодя даже умудрился задремать за минуту до старта, доверчиво уткнувшись щекой в подголовник шлема, в то время как Лиза сжала зубы, глядя на мерцающие индикаторы отсчета.

— Внимание, экипаж. Говорит капитан, — голос Виктора прозвучал в наушниках каждого спокойно и уверенно, заглушая тревожный стук собственных сердец. — Мы не знаем, что ждет нас по ту сторону Млечного Пути. У нас нет карт того пространства, куда шагнет «Эней». Мы летим наощупь, ведомые лишь формулами Брэдли и нашей общей верой. Держитесь крепче. Земля отпускает нас.
На большом центральном мониторе, куда выводилось изображение с внешних камер, заунывно и печально серел последний закат уходящей планеты. Сквозь маслянистый смог проступали контуры ржавых ферм космодрома.
— Обратный отсчет: десять... девять... — зазвучал в тишине бесстрастный, металлический голос бортового ИИ.

 В этот момент в глубоких трюмах корабля ожил полифотонный излучатель. Звук этот не был похож на рев химических ракет прошлого. Это было глубокое, утробное гудение, от которого завибрировали даже кости в суставах, звук сжимающейся под огромным прессом самой ткани пространства. Воздух в отсеках мгновенно стал тяжелым, пахнущим раскаленным железом и озоном.
— Четыре... три... два... один... Пуск.
Не было огненного ада и грохота, к которым привыкли поколения землян, глядя на старые хроники запусков ракет. «Эней» качнулся — так качается парусник, срывающийся с причального буйка в открытый океан, — и вертикально устремился вверх.

 Земная гравитация пыталась удержать свое детище, вцепившись в обшивку тоннами удушливого воздуха и тяжелыми слоями смога. Перегрузка вдавила экипаж в ложементы. Грудь Виктора словно придавило бетонной плитой, в глазах поплыли цветные круги, а на экранах вместо заката вспыхнула слепящая, молочно-белая пелена. Корабль пробивал атмосферный щит планеты на пределе прочности нанокерамических пластин.
— Держись, Бодя! — мысленно крикнул Виктор, чувствуя, как его собственные пальцы до боли впиваются в подлокотники кресла.
И вдруг — тишина.

 Резкая, абсолютная, оглушающая тишина наступила мгновенно, стоило «Энею» выскользнуть за пределы атмосферной оболочки. Перегрузка исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив в теле приятную, невесомую легкость.
Виктор открыл глаза и перевел взгляд на смотровой экран.
Земля предстала перед ними во всем своем трагическом величии. Она больше не казалась огромным живым домом — отсюда, с околоземной орбиты, она выглядела хрупким, тусклым, затянутым грязной паутиной шариком, затерянным в холодном бархате безмолвной черноты. Вокруг нее беззвучно мерцали холодные, равнодушные звезды Млечного Пути.

— Капитан, — раздался в наушниках спокойный голос Пьера Леру. — Мы вышли на расчетную орбиту. Все системы в норме. Корпус цел.
Виктор глубоко вздохнул, ощущая, как легкие наполняются чистым воздухом замкнутого контура, и посмотрел на экран, где впереди лежала бескрайняя, полная загадок чернота галактики.
— Понял тебя, Пьер. Курс на окраины. Мы в пути.
Так закончилась история Земли для экипажа «Энея», и началась дорога в неизвестность.