Субботин 8

52. Пребывание Амвросия и Павла в Вене: приготовления к императорской аудиенции; представления императору Фердинанду и другим лицам. Отъезд в Белую-Криницу
По приезде в Вену Павел прежде всего поспешил увидеться с своим благодетелем и советником г. Дворачком, которого помощь была нужна ему и теперь. По силе императорского декрета от 6-го (18-го) сентября 1844 года требовалось, как выше сказано, чтобы правительству представлены были удовлетворительные сведения о личности Амвросия, затем сведения эти имели быть проверены дипломатическим путем, и тогда уже, если не возбудится никаких сомнений насчет Амвросия, должно было последовать со стороны правительства признание его в должности липованского епископа и принятие в австрийское подданство. Понятно, что эта процедура дипломатических справок была, не очень удобна для Амвросия при тех обстоятельствах, как оставил он Константинополь. Поэтому являлась надобность позаботиться о тот, нельзя ли выхлопотать, чтобы правительство утвердило Амвросия в звании старообрядческого епископа и признало австрийским подданных, не наводя справок о нем в Константинополе, а если уж без этого обойтись невозможно, то, по крайней мере, не обращалось бы за ними непосредственно к патриарху, и во всяком случае не придавало бы им большого значения, если б они оказались не вполне благоприятны для Амвросия. Вот в чем теперь нужна была Павлу помощь Дворачка. Дворачек находил, что Амвросию следует лично представиться императору и собственноручно подать его величеству прошение, со всеми документами, нужными для удостоверения его личности: будучи принят торжественно и милостиво самим императором, он этим самым обезопасил бы себя даже на случай неблагоприятных для него дипломатических справок. А выхлопотать аудиенцию для Амвросия Дворачек смело надеялся при посредстве тех высоких покровителей, которые с самого же начала отнеслись так благосклонно к предприятию белокриницких искателей ерхиерейства и так много уже сделали для них.

Ко всем этим благодетелям Павел, в сопровождении Дворачка, и теперь явился на поклон, – объяснил им настоящие обстоятельства своего дела, просил о продолжении их высоких милостей, о защите Амвросия от преследований патриарха и о доставлении ему возможности лично представиться всемилостивейшему императору. Высокие покровители приняли Павла с прежней благосклонностью и обещали всякую помощь, – самым милостивым и внимательным из них явился и на этот раз эрцгерцог Лудвиг, на мощное покровительство которого больше всего и возлагалась надежда258. А что касается аудиенции у императора, то она действительно обещана была без всяких затруднений, и скоро последовало даже назначение времени, когда Амвросий должен явиться во дворец для представления его величеству.

Между тем Дворачек, при содействии Павла и Огняновича, занялся составлением прошения, которое Амвросий должен был представить императору, и приведением в порядок тех документов, которые нужно было приложить к прошению. Это были: а) подлинная архиерейская ставленная грамота Амвросия, которая должна была служить удостоверением, что Амвросий есть законно-поставленный архиерей: грамота переведена с греческого языка на немецкий состоявшим при императорской канцелярии официальным переводчиком и перевод этот, засвидетельствованный относительно его точности подписью переводчика, приложен к подлиннику259; б) документ, долженствовавший служить удостоверением, что Амвросий и по удалении с босно-сараевской кафедры оставался архиереем, пользовался архиерейскими правами, то есть не был лишен сана и не находился под запрещением: это была также подлинная, выданная Амвросию из патриаршей канцелярии записка, с дозволением отслужить литургию в одной из константинопольских церквей, каковые записки обыкновенно выдавались проживавшим в Константинополе многочисленным безместным епископам, если кто из них желал, или приглашаем был где-нибудь служить литургию, так что ни один из них без такой дозволительной записки отправлять священнослужение в области патриарха не имел права: документ сей, весьма предусмотрительно сохраненный Павлом, был также переведен на немецкий язык официальным переводчиком, и перевод приложен к подлиннику260; в) переведенный по-немецки экземпляр формального условия, заключенного Амвросием с депутатами Белокриницкого монастыря. Эти документы Дворачек находил достаточными для устранения всяких подозрений со стороны правительства насчет личности Амвросия: в прошении, которое Амвросий должен был подать императору, он раскрывает именно значение этих документов, доказывая, что они делают излишним даже наведение справок об Амвросии дипломатическим путем, причем указал и те обстоятельства, по которым эти справки, если будет признано необходимым навести их, должны быть произведены и приняты с осторожностью.

Приведем здесь с некоторыми сокращениями это, весьма лукаво и недобросовестно составленное от имени Амвросия прошение, которое он должен был подать австрийскому императору:

„По высочайшем решении, от 18-го сентябри 1844 года, ваше императорское величество всемилостивейше позволили староверческому Белокриницкому обществу, состоящему в Буковине, изыскать, где восхощут, за границей архиерея и иметь у себя навсегда верховным пастырем, никем(?) от иных религий независимого(?).

„Вследствие таковой всевысочайшей милости отправились тотчас от Белокриницкого монастыря два посланника – иноки Алимпий Милорадов и Павел Васильев в державу турецкую, посетивши не токмо Турцию европейскую, но и азиатскую, вместе и святую землю Иерусалима, и далее Аравию и Египет, потрудились об таковом деле единственно для изыскания такового архиерея, какой бы полезен был староверческим обществам и верен австрийскому государству.

„При особенных обстоятельствах сии христиане от многих лет во угнетении от великороссийской церкви находились и при крайней боязни, не избрать бы пастыря, который бы был желателен соединения, проискиваемого от русской церкви словами и угнетениями(?); по желанию же их угодно было милосердию Божию, да аз, с глубочайшим страхопочитанием нижеподписанный греческий митрополит, по правилам святых вселенских соборов(?) и примерам святых отец(?), к вышереченному обществу староверцев согласился бы быть верховным их пастырем на условии, учиненном 16-го апреля 1846 года, иже своеручно мною подписанном“.

Затем излагалась кратко биография Амвросия, где особенное внимание обращено на поставление его в митрополиты и на обстоятельства его удаления с епархии. Об этом последнем говорилось, как о деле противозаконном, строго запрещенном церковными правилами, и оно-то, вместе с другими якобы „премногими“ пороками греческой церкви, выставлено главным побуждением для Амвросия оставить сию церковь и перейти к старообрядцам, якобы строго соблюдающим все церковные каноны:

„Наконец синодально избран я в Царьграде и поставлен в митрополита Босанского, утвержден же патриаршею грамотой от 9-го сентября 1835 года, которую при сем в подлиннике на благоусмотрение вашему императорскому величеству представляю. Но как в то время в патриархах разные происходили перемены: перемененным двум патриархам, Григорию и Анфиму Никомидийскому, при Анфиме патриархе Кизическом, вызван я был от моей митрополии в Царьград 1841 года, на место же мое определен по желанию и ходатайству визиря Хусрев-паши босанского другой митрополит Игнатий.

„Такие противозаконные сменения и новые поставления епископов, еще при жизни первого, в христианском законе жестоко воспрещаются, яко духовное есть прелюбодеяние. Однако в греческой церкви уже происходит сего премножество, так что теперь в Царьграде находится вдовствующих шесть патриархов и более двадцати митрополитов и епископов (в числе которых находился и аз смиренный митрополит ниже подписанный). И все таковые иерархи от своих престолов удалены без измены сана их261, а на места их другие лица поставлены.

„Я все эти, даже и другие премногие(?) порочные дела греческой церкви во все время моего удаления от своей епархии с жалостию и сердечною болезнию оплакивал; а к тому и совершенно уверился(?), что все догматы и уставы греческой церкви только у реченных староверцев в своей первой чистоте и точности содержатся... И свободен будучи, с твердостию решился принять избрание реченного староверческого общества в верховного пастыря, видя пред собою самое явное Божественное Провидение(!), которое меня предназначило, дабы лишенное до сих пор священного архипастыря оное общество (числящееся кроме австрийского царства, в соседственных державах до трех миллионов) руководить к вечному блаженства пути“.

Наконец Амвросий объясняет, почему решился обратиться непосредственно к императору с своей просьбой об утверждении его в этом звании „верховного пастыря староверческих обществ“:

„Я, покорнейше нижеподписанный, имея неограниченную надежду на всевысочайшую милость вашего императорского величества, дерзнул сам лично сие мое прошение на степень высочайшего императорского престола принесть, для чего и предпринял путешествие прямо в Австрию, не ожидая должного о мне и моей непорочности доложения, дабы за долгим изъяснением не могло случиться со стороны греческой церкви каких-либо препятствий; а как совесть моя чиста(!) и мое желание богобоязливо(!) и смиренно, так и я (то я и) уверен, что ваше императорское величество, вземше в рассуждение неотложные церковные нужды староверческого общества, таковое мое дерзновение и скорое пришествие всемилостивейше оправдает“.

„Еще покорнейше прошу, дабы ваше императорское величество благоизволили мне, нижеподписанному, позволить вступить в кесаро-королевское австрийское подданство, по причине принимаемой мною публичной должности“262.

Достойно замечания, что в этом прошении, говоря о „староверческих обществах“, Павел и Дворачек называют не одних уже буковинских раскольников (как было в рекурсе и всех прежних документах, представленных правительству), но и „староверческие общества соседственных держав“, причем живущие в этих державах староверы (то есть собственно раскольники поповского согласия) показаны в огромном количестве трех миллионов. Очевидно, из соседственных держав здесь разумелась преимущественно Россия. Таким образом, теперь найдено нужным и, как видно, удобным сделать пред правительством, хотя и косвенным образом, заявление, что Амвросий должен быть верховным пастырем не австрийских только, но и огромного количества живущих в России старообрядцев...263

Аудиенция у императора назначена была на 11-е июля. Представление было очень торжественное. Амвросию, который явился с сопровождавшими его Павлом, Дворачком и Огняновичем, оказано было большое внимание: он поставлен был „на самое первое место“, впереди всех представлявшихся, и к нему прежде всех обратился император Фердинанд, как только вступил в приемную залу. Амвросий в кратких словах изложил сущность своей просьбы, которую тут же и вручил его величеству „со всеми принадлежащими актами“: император, по словам Павла, весьма благосклонно выслушал Амвросия, принял бумаги „и обнадеживал, что по справке всевозможное удовлетворение самого его и староверцев учинено будет“264.

Итак, опять австрийский император принимает торжественно и милостиво беглого русского монаха-раскольника, назвавшегося природным Липованом, и на сей раз еще вместе с беглым греческим архиереем, которого этот проходимец-монах сманил обманом в раскол! Надобно удивляться, как знавшие это высокие чины Австрийской империи могли ставить своего монарха в такое унизительное положение. Но для Амвросия, который еще так недавно, из опасения быть узнанным, рядился в казацкое платье и трепетал встречи с каким-нибудь греческим купцом, или монахом, это милостивое к нему внимание одного из могущественных государей Европы имело чрезвычайную важность и сильно подняло его дух: теперь только, выходя из императорского дворца, мог он увериться, что дело, в которое увлек его Павел, не сон и не мечта... В этом убеждали его и другие обстоятельства. После аудиенции у императора Павел и Дворачек ездили с ним к одному из сановных покровителей, помощь которого была особенно нужна в предстоящих „справках“, – тайному советнику Вайсу: „и тот с превеликим удовольствием всевозможное содействие обещал“265. Потом Амвросий представился и другим высоким покровителям белокриницкой затеи, которые также приняли его с большем вниманием и предупредительно обещали содействовать скорейшему утверждению его в новом звании липованского верховного святителя266.

Между тем, однако же, дело о признании Амвросия в должности липованского святителя и о принятии его в австрийское подданство шло не совсем так, как желал Павел, и значительно замедлилось. Император Фердинанд обещал Амвросию на аудиенции удовлетворить его просьбу, но не иначе как „по справке“. Избежать этой формальности, которая так ясно указана в собственном императорском декрете от 6 (18-го) сентября 1844 года, не представлялось никакой возможности. Нужно было позаботиться, по крайней мере, о том, чтобы при наведении справок были обойдены наиболее опасные для Амвросия обстоятельства. Этого, при помощи Дворачка и благодаря покровительству высоких сановников, Павел успел достигнуть: австрийскому консулу в Константинополе предписано было навести в патриаршей канцелярии справки относительно правильности только тех сведений, какие сообщил о себе сам Амвросий, то есть действительно ли он поставлен был в митрополиты на Босно-сараевскую кафедру, и по удалении с сей кафедры действительно ли оставлен в сане митрополита без запрещения священнодействовать, также, не состоит ли под судом за какие-либо преступления; но консулу не поручалось спрашивать о том, с разрешения ли патриарха Амвросий уехал из Константинополя и не имеется ли вообще со стороны церковного правительства каких препятствий к тому, чтобы Амвросий занял архиерейскую кафедру именно у буковинских раскольников. Нет сомнения, что при этом австрийскому консулу внушено было наблюсти осторожность, чтобы собиранием сведений об Амвросии не возбудить какого подозрения со стороны русского консульства. По всему этому справки об Амвросии, которые должен был собрать в Константинополе австрийский консул, были не особенно страшны для Павла. Притом же он не преминул, конечно, уведомить и цареградских приятелей, пана Чайковского с товарищами, чтобы поруководствовали консула, как исполнить данное ему поручение не во вред будущей Белокриницкой митрополии. Но неприятна и тяжела была проволочка дела: проходили недели и месяцы, а нетерпеливо ожидаемых из Царьграда бумаг не присылалось!

Целых три месяца тянулось это дело. Павел не раз являлся к высоким покровителям с слезными просьбами – войти в бедственное положение липованских обществ, имеющих «неотложные духовные нужды“, отпустить к ним богодарованного их епископа, и если до получения необходимых справок невозможно принять Амвросия в австрийское подданство, то по крайней мере дать ему законное дозволение отправиться в Белую-Криницу и вступить там в исполнение своих пастырских обязанностей. Этого он успел, наконец, достигнуть: Амвросию позволено было „ожидать окончательного решения по своему делу в Белокриницком монастыре и там (пока не получится настоящее утверждение) отправлять святительские обязанности согласно высочайшему определению от 18-го сентября 1844 года“267. Прежде, нежели этот декрет был издан и послан в губернию, Амвросий, получив словесное дозволение, отправился на место своей новой службы. В первых числах октября, он выехал из Вены вместе с Павлом, Огняновичем и прибывшими к нему из Боснии сыном и невесткой.

53. Приготовления к встрече и встреча Амвросия в Белой-Кринице
Получив от Павла из Константинополя известие о благополучном окончании переговоров с Амвросием и о заключении письменных с ним условий, Геронтий нашел нужным съездить в Москву, чтобы лично сообщить здешним благотворителям об этом радостном событии, посоветоваться с ними в настоящих чрезвычайных обстоятельствах и собрать пожертвования на предстоящие многочисленные расходы. Имел Геронтий и еще одно важное побуждение побывать тогда в Москве. Дело касалось именно священно-инока Иеронима, который должен был совершить приятие Амвросия от церкви в раскол. Относительно Иеронима, как было уже сказано, существовали сомнения, действительно ли получил он исправу от мануиловского попа Алексея, да и самая исправа эта, если б действительно получена была, как совершенная попом, принадлежавшим к лужковскому согласию, внушала подозрение относительно ее правильности и действительности. Эти сомнения и подозрения легко могли явиться у русских старообрядцев и возбудить потом сомнения насчет исправы самого Амвросия, что имело бы последствия крайне неприятные для учредителей Белокриницкой иерархии. И такие сомнения, как видно, уже появлялись у русских старообрядцев: они дали знать в Белую-Криницу, что хорошо бы привезти Иеронима в Москву для окончательной исправы от которого-нибудь из существовавших на Рогожском Кладбище беглых попов и священноиноков. Отпустить для этого в Москву одного Иеронима, человека не отличавшегося трезвостью, или с таким провожатым, как инок Алимпий, тоже человек нетрезвый, да еще и буйный в хмельном виде, Геронтий нашел небезопасным, и поэтому-то главным образом решился, несмотря на все недосуги, сам отправиться с Иеронимом в Москву. Рахмановы и другие московские радетели заграничной иерархия приняли Геронтия на этот раз с особенной внимательностью и все его просьбы исполнили с полной готовностью; что же касается Иеронима, то его принял в себе на дух известный всем московским раскольникам того времени священноинок Иларий: этого в глазах старообрядцев было вполне достаточно, чтобы отселе считать Иеронима „безсумнительно“ принятым в старообрядчество268.

Геронтий на этот раз в Москве пробыл недолго: он спешил в Белую-Криницу, где его присутствие было необходимо, так как в непродолжительном времени ожидался приезд Амвросия269. Прощаясь с ним, Рахмановы выразили желание, что хорошо было бы кому-нибудь из московского старообрядческого общества самолично присутствовать при торжественном прибытии Амвросия в Белую-Криницу и при совершении над ним чиноприятия. У них имелся в виду и способный на то человек – шурин Досужева, тогдашнего попечителя Рогожского Кладбища, В. В. Борисов, который в это время находился в Чернобольском монастыре на богомолье. Рахмановы поручили Геронтию заехать в Черноболь, повидаться с Борисовым, объявить ему о желании московского общества и пригласить его вместе отправиться за границу. Все это Геронтий исполнил в точности; он и с своей стороны очень упрашивал Василья Васильевича съездить в Белую-Криницу; но этот последний, не смотря на все желание быть свидетелем великого, невиданного у старообрядцев торжества, ехать не решился: его, привыкшего к покойной и привольной жизни, очень напугали рассказы Иеронима о трудностях и опасностях секретной переправы через границу270

12-го (24-го) октября 1848 года Амвросий со всею свитой приехал в Черновцы. Павел немедленно известил об этом Геронтия, и тогда же Геронтий сделал распоряжения относительно торжественной встречи митрополиту271. До сорока человек белокриницких и климоуцких молодых липован верхами, под предводительством дворника, встретили амвросиев поезд за две мили от Белой-Криницы, и, окружив экипаж Амвросия, провожали его до самого селения. Здесь, как только показался поезд, на обеих колокольнях, и сельской, и монастырской, начался торжественный звон: все белокриницкое и климоуцкое население вышло смотреть на небывалое зрелище – приезд старообрядческого архиерея272. Поезд направился первоначально к приходской сельской церкви: здесь ожидал Амвросия Иероним, „в облачении, с крестом, и весь освященный причет (?) со свечами и хоругвями“273. Вслед за Иеронимом Амвросий вошел в церковь, приложился к местным иконам и, обратясь к народу, благословил его по греческому обычаю обеими руками274. Из приходской церкви Амвросий отправился к монастырю пешком. В монастырских воротах его встретил настоятель инок Геронтий со всей братией торжественно, со свечами и пением. Шествие направилось к монастырской церкви: здесь Амвросий также прикладывался к местным иконам и опять преподал благословение народу. Из церкви так же торжественно, – со свечами и пением, – настоятель и братия проводили его до приготовленных ему келий275.

Общее впечатление, вынесенное липованами из встречи Амвросия, было однако же не в его пользу: большинство народа соблазнилось многим, что пришлось увидеть при этом и услышать, – вообще разошлись в недоумении. Особенно соблазнились двумя следующими обстоятельствами. В сельской церкви, приложившись к иконам, Амвросий обратился к народу и стал благословлять, хотя двуперстно, но, как выше упомянуто, обеими руками, чего раскольники до тех пор не видывали и что еще в первые времена раскола оглашено было никонианским нововведением276. Непосредственно за этим последовало и другое обстоятельство, уже окончательно соблазнившее липован. Когда Амвросий благословлял народ, Огнянович обратился к певцам и велел им петь, по православному обычаю, ис-пола-эти-деспота. И так как липованские певцы не могли даже понять, чего от них требуют, то Огнянович и сын Амвросия, Георгий, сами затянули и пропели это приветствие своим гнусливым греческим напевом. Та же история повторилась и в монастырской церкви. Это странное и неприятное, особенно для непривычного уха, пение каких-то неслыханных и совершенно непонятных липованам слов, которые им пришлось услышать в своих „древлеправославных“ храмах, исполняемое какими-то невиданными людьми, очень похожими на турок, по крайней мере с турецкими фесками в руках, произвело на липованский люд весьма тяжелое впечатление. „Вот так благочестие привезли нам! да это чистые турки!“ – „Господи! уж не последнее ли время пришло? в церкви запели что-то, чего и понять не можно!“ – такие речи вели между собою липоване, расходясь по домам после торжественной встречи Амвросия277. Правда, инок Павел, смотревший на все это с великим прискорбием, употребил все меры, чтобы успокоить липован и изгладить неприятное впечатление, какое произвели на них Огнянович и Георгий своим пением: он поспешил разъяснить им, что пропетое сими последними греческое многолетие есть необходимая принадлежность всякого архиерейского служения и издревле употреблялось даже в русской церкви, в доказательство чего представил старопечатный Иосифовский Потребник, где это греческое многолетие напечатано славянскими буквами без перевода278; а для того, чтобы не смущался липованский слух греческим напевом, он немедленно переложил ис-полла-эти-деспота на напев старообрядческий279. Липовоне успокоились; но тем не менее остается несомненным, что торжественная встреча Амвросия произвела на них тяжелое впечатление