Пока я жив. Глава 16. Павел

Вечер. Отец не смог пойти на тренировку.

Он позвонил в последний момент, уже  когда я собирал сумку. Голос у него был усталый, с той особой хрипотцой, которая появлялась после долгих совещаний. Служба завалила, он застрял в штабе, приехать никак не мог. Попросил меня съездить одному, не сбивать режим. Сказал, что на неделе обязательно наверстаем. Я ответил, что всё нормально, сам доеду. Так и вышло.

Тренировка прошла хорошо. Я работал один — скакалка, бой с тенью, мешок. Потом немного поспарринговал с одним из мужиков, с  капитаном из разведотдела отцовой дивизии, который иногда заезжал в наш зал. Он был опытный, жёсткий, но работал со мной бережно, без злобы. Я выложился, выплеснул всё, что накопилось за день. В голове после зала было пусто и легко. Капитан предложил довезти меня домой, но я отказался.

Домой возвращался уже затемно.

Я вышел из автобуса на остановке и пошёл через дворы. Сумка с перчатками висела на плече, в наушниках гудел плеер, но я слышал всё вокруг. Осень пахла мокрым асфальтом и костром. Фонари горели через один, и двор у дома был наполовину в тени.

Их было пятеро.

Я заметил их не сразу. Они вышли из-за трансформаторной будки, когда я проходил мимо старого палисадника. Незнакомые парни. Взрослые, постарше меня. Не местные. Одеты кто во что, но держались уверенно, как люди, которые знают, зачем пришли.

Я сбавил шаг. Оглянулся. Сзади — никого. Впереди — они.

— Чупахин? — спросил один, высокий, с короткой стрижкой.

Я не ответил. Просто остановился и смотрел на них.

— Тебе привет от Игорька, — сказал он, усмехнувшись.

Внутри всё сжалось. Вот оно. Шулепов. Значит, не понял. Значит, привёл своих.

Я снял сумку с плеча, поставил её на землю. Плеер сунул в карман. Драться против пятерых — глупо. Бежать — некуда. Значит, надо говорить.

— Передай своему Игорьку, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно, даже спокойнее, чем я ожидал, — что он подонок. И мразь. Он у меня уже два раза получил, а ему всё неймётся. Так вот, пусть знает: завтра я до него доберусь и переломаю ему все кости к чертям. Мне плевать, что будет потом. Ты понял? Передай ему слово в слово.

Они переглянулись. Высокий хмыкнул.

— Парнишка-то у нас борзый, оказывается, — сказал он. — Сейчас поглядим какой ты борзый.

И пошёл на меня.

Я встретил его ударом. Попал ему в лицо, он отшатнулся. Второй зашёл сбоку, я успел подставить локоть, но третий уже бил меня в спину. Я развернулся, провёл серию, сшиб одного, но их было слишком много. Меня ударили по ногам, потом по затылку. Я упал на колено, попытался встать, но кто-то сзади схватил меня за куртку и дёрнул вниз.

Дальше — темнота.

Очнулся я в больнице.

Первое, что увидел — белый потолок. Потом — боль. Тупая, в рёбрах, в голове, в руке. Я попытался пошевелиться, и из груди вырвался стон.

— Тише, тише, — услышал я голос.

Мама. Она сидела рядом, на стуле, и глаза у неё были заплаканные. Красные, опухшие. Она держала меня за руку, гладила по пальцам, а по щекам у неё катились слёзы.

— Всё хорошо, Пашенька, всё хорошо, — шептала она, но голос дрожал. — Ты в больнице. Жить будешь. Только не двигайся, пожалуйста.

Я попытался улыбнуться, но губы не слушались.

Рядом стоял отец.

Я перевёл на него взгляд. Он был в форме, вероятно приехал прямо со службы. Лицо бледное, осунувшееся, на скулах ходили желваки. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел то, что видел лишь пару раз в жизни: холодную, сдерживаемую ярость, от которой становится страшно не за себя, а за тех, на кого она обрушится.

Он понял. Сразу. По тому, как я смотрел на него, по тому, что я не сказал ни слова, но он уже всё знал. Чьи это рук дело.

Он наклонился ко мне, положил ладонь на плечо. Рука была тёплая, тяжёлая, надёжная.

— Держись, сын, — сказал он коротко.

Голос его был тих, но в нём звенело что-то такое, отчего у меня самого внутри всё сжалось.

Потом он выпрямился, поправил портупею, одёрнул китель. И тут мать, обернувшись к нему, заговорила. Голос у неё был сдавленный, но она старалась говорить ровно:

— Толя, утром звонила Нина Сергеевна. Спрашивала, почему Паши нет в школе. Я сказала, что он в больнице, его сильно избили.

Она на секунду замолчала, перевела дыхание.

— Тогда Нина Сергеевна рассказала, что к директору вчера вечером прибегали Шулеповы. Устроили грандиозный скандал. По-моему, они жаждут Пашиной крови. Их насилу удалось успокоить. Директор вызывает сегодня к шести и их, и кого-то из нас, будут разбираться. Я не знаю, что делать: оставаться здесь или ехать в школу.

Отец слушал, не перебивая. Потом коротко взглянул на мать.

— Оставайся здесь, — сказал он твёрдо. — С сыном. А в школу я сам поеду.

Мать кивнула, прижала мою руку к своей щеке.

Отец поправил портупею, одёрнул китель, бросил на нас последний взгляд.

— Я в школу, — сказал он.

И, не прощаясь, вышел из палаты. Сапоги звонко стучали по коридору.

Я смотрел ему вслед, хотя дверь уже закрылась. Внутри было пусто. Но где-то глубоко, под болью и усталостью, я знал: теперь всё будет иначе.

Отец поехал разбираться. И тем, кто это сделал, не позавидуешь.