Моя страна-сторона

МОЯ СТРАНА-СТОРОНА

Белинский, Шишкин и другие

      Постепенно вся моя жизнь к 8-летнему возрасту переместилась туда, где я жил с родителями и братом и где работал мой отец ветфельдшером - «за вокзал», как говорили - на территорию Абинского предприятия «Заготскот», выращивавшего свиней и коров для убоя на мясо. Сразу за его воротами стояли два маленьких домика, один из которых служил отцу аптекой и складом, и его в 1959 году директор Абинской районной конторы «Заготскот» Сергей Иванович Сорокин разрешил занять нам под квартиру, когда мы остались без жилья. Эта территория находилась на краю северной части станицы в окружении интересных для нас, пацанов, мест - консервного завода, болота у этого завода, железнодорожной станции, мебельной фабрики, кинотеатра «Мебельщик», кузницы.
     Слева от вокзала, если смотреть на его фасад, стояло одноэтажное кирпичное здание-склад, всё испещренное осколками, хотя с момента освобождения станицы от немцев прошло больше 16 лет. Оно долго еще таким простояло.
     На фасаде небольшого здания вокзала были выложены кирпичом цифры «1887» - год его постройки. Моя бабушка Ксеня, когда была на вокзале, показывала нам на эти цифры и говорила: «Мы ровесники с ним». Но это было не так. На самом деле она родилась в 1894 году, но то ли забыла свой возраст, то ли хотела выглядеть старше. В вокзале был буфет, там продавали пиво, спиртное, пирожки, коржики, лимонад, и я нередко заглядывал туда с пацанами, если были деньги.
     Недалеко от вокзала, если смотреть в том же направлении, была начальная школа № 41, в которой учились все мои новые друзья, в том числе Славка Бобиков, живший со мной по соседству в таком же маленьком домике, как и мы.  Один я учился в центре станицы в первой школе, такой у нее был номер. 41-я школа тоже была из красного кирпича, как и вокзал и склад.
     Между вокзалом и школой стоял дом и тоже из кирпича, и в нем жил Саша Белинский, родители которого работали железнодорожниками. Если от вокзала пойти по путям в сторону станицы Крымской, то можно было увидеть вдалеке Кавказские горы и километра через полтора-два придти к небольшому домику путевого обходчика, где жил Шишкин, любивший рассказывать нам всякие страшные истории.
     С правого края территории «Заготскота» был небольшой - да почти все тогда были небольшие - дом Потапа. На самом деле нашего друга звали не Потап, а Славка Терещенко, но все почему-то звали его Потап по девичьей фамилии его матери, Потаповой.
     В ста метрах от Потапа, если идти к мебельной фабрике, обитали Полищуки - наш ровесник Жора и два его старших брата, которых мы очень боялись, потому что они были грозные, как нам казалось, злые и порой бивали своего младшего брата Жорика.
     На той же улице, где жил Потап с мамой, через дом от него, проживала «мелюзга» - Валька и Славка Бондаренко. У Славки  Бондаренко было прозвище Малый. Да никто и не знал, что его зовут Слава. Так и звали - Малый. Он был ровесником Альки Бобикова, лет на пять младше нас, а Валька года на два старше своего брата, и поначалу я их даже не замечал. Через несколько лет у них родится сестренка, а еще через несколько лет эта сестренка превратится в красавицу, а Валька - в очень стильного парня, любителя хорошей западной эстрадной и рок-музыки.
     Вся эта наша шобла, кодла, как мы называли себя, в свободное от уроков время и в выходные лавировала между «объектами» района - заводом, вокзалом, кинотеатром, «Заготскотом» и железной дорогой, ища приключений.

Болото

     За оградой консервного завода со стороны станицы Крымской было болото. Откуда оно там взялось, неизвестно. Болото было настоящее, со мхом, рогозом. Поверхность его вся была в гудроне. Откуда и почему гудрон появился в болоте, трудно сказать, но, скорее всего, к этому был причастен сам консервный завод. Если по болоту быстро бегать, то его поверхность прогибалась под действием веса бегуна, но не проваливалась. Если же замешкаться, можно было и утонуть, не помоги кто-нибудь.
     Однажды ребята собрались там и давай бегать - волнительно же, интересно. А был среди мальчишек такой армянчик, их тогда армян, как и греков, много было в Абинской …
     … Однажды этот армянчик, не помню, как его звали, нашел кошелек, забытый мною на заднем сидении автобуса. Мама меня сильно ругала, даже побила, когда я ей сказал о пропаже. В кошельке было пять рублей, по тем временам это было много, и мама мне их дала, чтобы я съездил в центр и купил продукты,  меня называли в семье «завхоз». Плача, я помчался на вокзал - конечную остановку автобуса первого маршрута, на котором ехал. Прибежал, автобус еще стоял, но на заднем сидении уже ничего не было.
- Что, потерял? - хитро спросил армянчик.
- Да, вот … Ты не видел?!
- На, держи, растяпа, - и он протянул мне кошелек.
- Давай, спасибо! - Я открыл кошелек. В нем было всего два рубля.
- А где остальные? - В каком-то тумане перед глазами, спросил я его.
- Ничего не знаю. Скажи и на том спасибо, - также хитро улыбнулся армянчик.
     Расстроенный, я поплелся домой …
     … И вот армянчик побежал по болоту, а ботинок у него с ноги слетел, он замешкался, и тут обе его ноги погрузились в болотный гудрон, он стал тонуть, и его затянуло по пояс. Ребята не растерялись, быстро нашли где-то палки и вытащили его. Но до своего дома он сам уже идти не мог - от шока ему стало плохо.
     У армянчика был друг на год-два старше его, и звали его Виталий Медведев, мой ровесник, учившийся со мной в одной школе в параллельном классе. Армянчик порой призывал его на помощь, когда сам боялся кого-то или хотел кому-то «наподдать», но своих силенок не хватало. Один раз они встретили меня у рынка и долго со мной разговаривали, перемежая мирные слова с угрозами, но так и не решились побить. За что? Да просто не нравился я им.
     Разговор происходил примерно так:
- Ну ты чё?
- А что?
- Чё такой?
- Какой?
- Самый умный, что ли?
- Нет, не самый.
- Ходишь тут, беленький, чистенький. В нос получишь, будешь красненький ...
     И так далее. У Виталия Медведева был низкий, сипловатый голос, и это придавало ему мужественность, в том числе и в его собственных глазах, которая настораживала и даже несколько пугала собеседника. Армянчик же при этом поддакивал ему: «Тяв! Тяв!». Даже не «Гав!».
     Из-за своей излишней самоуверенности Виталик погибнет. Это случится в начале 70-х. Однажды он поедет на ночную рыбалку на Варнавинское водохранилище со своим приятелем по фамилии Малоок, и ночью, когда они будут удить рыбу на лодке, из-за поднявшегося сильного ветра и больших волн их лодка перевернется. Виталий решит плыть к берегу:
- Поплыли, Женька!
- Да не смогу я! Не доплыву!
- Поплыли вместе, доплывем вдвоем!
- Куда плыть? Ничего же не видно!
- Ну, как знаешь! - сквозь шум ветра прокричал Виталий. И поплыл. Но, перепутав направление из-за темноты и тумана, выбился из сил и утонул. Малоок же спасся, уцепившись за лодку «зубами» да так и продержавшись до утра. Утром самые ранние рыбаки нашли его, живого, но долго не могли оторвать пальцы его рук от лодки.
     Варнавинское водохранилище было такое же коварное, как и болото.
    
     Вася Диброва учился в 10-А классе, когда я - в 9-В. Красивый, стройный, крепкий, спортивный, смелый, иногда задиристый, черноволосый мальчик ростом выше среднего, его старший брат учился в одном классе с моим братом, был замечен мною еще в шестом классе, когда мы, заняв второе место в школе по успеваемости, приехали в школьный лагерь у моря  - в Дюрсо. С нами вместе приехал и 7-А класс, занявший первое место. Так вот, когда мы ходили в поход в Абрау-Дюрсо, Вася, когда мы купались на озере, стал крутить заднее сальто. Никто не мог, а он крутил. Я завидовал ему. Сам же я мог крутить только переднее, для заднего же нужна была особая гибкость.
     Летом 1974 года Вася поступит учиться в Московский институт нефтехимической и газовой промышленности имени И.М. Губкина и приедет отдохнуть после экзаменов домой, в Абинск. Один из популярных видов отдыха на Кубани - рыбалка, а самое популярное место для рыбалки в Абинске - это Варнавинское водохранилище. Вася и его друзья приедут удить не удочками - сетью. И, когда она за что-то зацепится и запутается, Вася нырнет, чтобы ее распутать. А в это время производился сброс воды, но Вася не оценит степень его опасности, и его затянет под шлюз. Сила воды не даст ему вынырнуть. Друзья метались по берегу, но было поздно, Вася не показывался. На его могиле мать напишет: «Василек! Нет жизни теперь без тебя».

Семафор

     Железная дорога от Краснодара до Новороссийска тогда была однопутейная. Светофоров не было, были семафоры, даже двукрылые:

     … От вокзала до вокзала
     Сделал рейсов я немало,
     Но готов идти на спор -
     Это новый семафор …
                С. Михалков. «Дядя Степа».
    
    Ближний семафор стоял рядом с железнодорожным мостом по правую сторону Абинки и был красно-белого цвета. Управлял им дежурный стрелочного поста, который сидел у переезда, что в конце улицы Комсомольской. Командовал  дежурным стрелочного поста дежурный по станции. Когда от него поступала команда,  дежурный стрелочного поста поворачивал специальный рычаг, соединенный тросами с крыльями семафора, и они поднимались на нужный угол, показывая машинисту приближающегося поезда, разрешают или запрещают ему движение.

Жезл

     Паровоз на станции притормаживал, и, если ему было разрешено двигаться дальше, дежурный по станции выходил и вручал машинисту жезл с помощью жезлоподавателя - металлического устройства, похожего на сачок. Интересно было это наблюдать: иногда поезд шел с небольшой скоростью, и машинист, высовываясь из окна будки, буквально выхватывал жезлоподаватель из рук  дежурного по станции. Наличие жезла у машиниста давало ему право проезда от станции отправления до станции прибытия. Такая система обеспечения безопасности движения поездов и предотвращения столкновений была придумана в середине 19-го века англичанами и действовала, да еще и сейчас кое-где действует, на однопутейных железных дорогах.

Станционный колокол

     Я очень жалел, когда разрушили старое здание вокзала. На его передней стене, слева от входной двери, под козырьком в виде крыши домика висел колокол средних размеров, и перед отправлением пассажирского поезда дежурный по станции три раз ударял в него висящим внутри язычком: «Ды-дынь! Ды-ды-ы-нь», «Отправляемся!». И свистел в свисток. Пассажиры махали платочками или ладошками провожающим, и им еще долго был виден остроконечный шпиль, установленный на крыше здания вокзала при его возведении в 1887 году. Этот шпиль видела только моя бабушка, мне же не довелось. Его, наверно, сдуло ветром революции и гражданской войны.

Паровоз

     «Без воды - ни туды и ни сюды» (В. Лебедев-Кумач. Стихотворение «Водовоз»).
     Паровозы заправлялись водой из гидроколонок. Паровоз подъезжал к колонке, её поворачивали на 90 градусов, и вода мощным потоком лилась в тендер. Паровоз пыхтел, выпускал клубы пара, внушая большое уважение своей конструкцией окружающим, развевался черный дым над его трубой. Иногда машинист разрешал подняться в его будку, и я видел, как горит огонь в топке, и как он туда подбрасывает уголь.
     Всё было интересно в этой детской околовокзальной стране.
     Но что было интереснее всего в паровозах, а потом и в появившихся тепловозах? Скорость! И мы ее проверяли, садясь незаметно в тамбур одного из вагонов и через несколько километров спрыгивая на ходу. Руки-ноги целы - экзамен на скорость сдан!

Контора

     Летом 1960-го мы - папа, мама, брат и я - переехали жить в контору «Заготскота», располагавшуюся недалеко от молзавода на улице Комсомольская, 146. Нам отдали половину дома, вторая половина осталась за конторой.
     Подвода, в которой нашлось место и для меня, была загружена нашими вещами. Рыжика, нашего умного кота, мы тоже не забыли. Рыжик был такой умный, что даже играл с нами в прятки. Спрячется, и не найдешь его. А он залезет под стол, вцепится когтями в поперечины и висит вверх тормашками.
     Подвода въехала во двор и остановилась. Родители пошли в дом, брата не было, я продолжал сидеть в подводе. Приезд новых жильцов был событием для местных жителей, особенно такого возраста, как я, и к подводе через некоторое время подошли два пацана, одного из них я уже знал - Слава Бобиков - мы с ним прожили рядом почти год за вокзалом, а теперь он жил в доме у речки. Второй мальчик был постарше и покрепче.
     - Здоров! Тебя как зовут? - спросил тот, что покрепче.
     - Сарожа его зовут, - сказал Славка.
     - Сережа-Сарожа, чего сюда приехал? - Спросил второй мальчик.
     - Жить здесь, что же еще, - ответил я.
     - Где здесь? Здесь же контора.
     Я молчал.
     - А тебе сколько лет? - не отставал второй мальчик.
     - Девять.
     - А ты знаешь такие слова: ху…? пи …? Знаешь? Ха-ха!
     Я молчал.
     - Ха-ха-ха! Не знает! - Неприятно, но все же с доброжелательной улыбкой говорил мальчишка. - Научим. Ладно, иди, вон тебя родители зовут.
     Второго мальчика звали Сергей Рудаков. Он жил с родителями и сестрой у речки, на возвышении, рядом с домом Воловодовых, а Славкин дом был рядом с нашим тогда еще только участком под строительство в переулке 8 Марта, где в будущем и мы построим свой дом. Ниже участка Бобиковых был дом фотографа, имя и фамилию которого никто не мог запомнить, поэтому его так и звали - «фотограф», потому что раньше он работал фотографом в Абинском КБО.
     Ребят в округе было много. Кто раньше появится в моей жизни, кто позже. Первыми были Славка Бобиков и Сергей Рудаков. Потом - Витька Канищев. За ним Генка Клименко. Потом уже все остальные - Сашка Морозов, Сергей и Сашка Дудка, Сашка Коваль, Юрка Хобутовский из Ленинграда. Алька Бобиков, Толик Андрияш, Петя Науменко были для нас сосунками, салагами, вобщем, младшими товарищами.

Район

     В том месте, где нам предстояло теперь жить, раньше был «Заготскот». Это потом он переместился за вокзал, откуда мы и приехали. Где хрюкали свиньи, мычали коровы, телята и блеяла прочая живность, необходимая человеку, теперь зеленели огороды проживавших здесь людей. Когда трактор расчищал место и убирал свинарники и коровники, множество крыс разбегалось во все стороны. Крысы разбежались, а жирная земля осталась.
     Справа от конторы, если смотреть с улицы Комсомольской, начали строить детский сад - будущий центр нашего детского гуляния. Строительство его шло медленно, и на нашу детско-юношескую пору его хватило. Чего мы здесь только ни делали - играли в войну, дрались, дружили с девчонками, прятали «сокровища», слушали прочитанные кем-нибудь из нас книги, взрывали патроны, карбид и даже пили вино, когда подросли.

Соседи

Конюх Володя и Черновы

     Слева от конторы на углу тогда еще переулка, это потом он тоже станет улицей 8 Марта, и улицы Комсомольской стоял плохонький домик, в котором ютилась семья из трех поколений: Володя, работавший конюхом и разнорабочим в откормсовхозе «Заготскот», его родители, у деда, помню, были седые борода и усы, жена Нина, дети - две девочки лет четырех-шести - «Вериста» и «Лениста», как они себя называли. Всю жизнь этой бедной семьи я слышал и видел как на ладони, когда выходил во двор: их разговоры, готовку еды в летней печи, завтраки-обеды, стирку, окрики, ругань, чаще незлобную. Потом они куда-то съехали, и на их месте поселились Черновы тетя Галя с сыном Васей, работавшие в ДРСУ - предприятии по ремонту и строительству дорог - и построившие потом вместо плохонького небольшой, но добротный и аккуратный дом.
     Вася был старше моего брата года на четыре, значит, лет на 10 старше меня. Наступило время, и Вася женился. Его жену звали Вера, полненькая такая и добродушная девушка, которая стала работать с Васей и свекровью на ремонте дорог. Время много стирает из памяти человека, но промельк их свадьбы - Вася в черном, Вера в белом и с образом Богородицы в руках - не сотрется из моей вовек.
     Однажды тетю Галю прогонят с «праздника труда», когда у нас соберется вся улица, чтобы из глины и соломы делать саман для строительства дома. Платой за труд был стол, накрываемый после работы для всех, кто трудился, а их пришло не меньше 20 человек. Самогонку для угощения мама гнала загодя. Тетя Галя пришла, но попросила деньги за работу, и собравшаяся и уже готовая к труду общественность с негодованием восприняла эту просьбу и прогнала ее. Хорошо помню ее, уходящую. Конфликты взрослых с болью воспринимаются детьми.

Шошины

     Справа от строящегося детского сада в одной из половин дома на две семьи располагались Шошины: дядя Ваня, тетя Лиза, их дети Алла, Саша и их младшая сестра, имя которой забылось. Вторую половину дома занимали Кочубеи, сын которых Илья был лет на пять старше меня. Илью я запомнил по черным кучерявым волосам и по тому, как он однажды очень быстро бегал за мной, чтобы наказать за мои дразнилки, а когда мы выросли - как он дружил с симпатичной девочкой в очках, моей ровесницей, жившей не в нашем «районе» и часто приходившей к дому Ильи на свидание с ним.
     Алла и Саша Шошины тоже были нашими ровесниками с «отставанием» от нас на год-два, но к нашей компании они не относились, хотя и жили весело. Особенно веселой в детстве была Алла, любившая и умевшая устраивать всякие довольно интересные спектакли в своем дворе.
     Насколько веселой была Алла в детстве, настолько мрачноватой в зрелости. Возможно, это возникло из-за её личной жизни, болезни или были другие причины. Взгляды некоторых членов этой семьи были удивительно «простыми». Говорят же, простота хуже воровства. Дядя Ваня мог придти в воскресенье утром к нам домой, сесть за обеденный стол на кухне и ждать, когда подадут кушать. Этакий ангел простоты.
     В 1976 году, окончив 3-й курс Военно-воздушной инженерной академии, я приехал в отпуск, а дома у нас - Алла Шошина. Вот те раз! Шошины давно уже жили в поселке Сатис Дивеевского района Горьковской области, рядом с Сарово, где лет десять-двенадцать спустя во времена перестройки мне довелось побывать там по продовольственным делам, а точнее, мы ездили туда за картошкой, своей в гарнизоне не было. Красота там была необыкновенная!
     Вроде полечиться приехала Алла, но все понимали, для чего. Я, хоть и подозревал, что мой папа мог быть участником «заговора» и знал тайну ее приезда, но все же был очень раздражен нежданной гостьей, но терпел. Через месяц я вернулся в Москву, и «сватовство» Аллы не состоялось.
     Брат Аллы Саша был жадноват. Однажды, после новогодней ёлки на мебельной фабрике, где тогда работал его отец и куда мы пошли с ним - он по приглашению, а я в надежде тоже получить новогодний подарок, но, конечно, ничего в результате не получил - он, несмотря на мои просьбы, не дал мне ни одной конфеты, пряника или печенья из подарочного мешочка. Обида запомнилась надолго. Из-за своей прижимистости Саша Шошин был для нас, ребят, чужаком.
     В июне 1964 года, через день после того, как моего брата забрали в армию, и через год после своего отъезда в Сатис приехала тетя Лиза, зашла к нам, мама была дома - и женщины бросились в объятия друг к другу и долго плакали. Мама - о своем только вчера уехавшем на три года сыне, тетя Лиза - что уехали они отсюда в дальние края, где им приходится не так уж сладко. Помню, родители говорили, что дядя Ваня работал там в кочегарке. Через несколько лет Шошины вернутся в Абинск. Но в доме у строящегося детского сада будут жить уже другие люди.

Дядя Даня

     В 1963 году в той половине дома, где жили Шошины, поселились Данила Леонтьевич и Надежда Владимировна, фамилию их я забыл и, наверно, навсегда. Помню только, что внучку их звали Наташа Кондратьева, жила она с родителями в Омске, а на лето иногда приезжала в Абинск к дедушке и бабушке. Была она черноволосой, черноглазой и прехорошенькой девочкой, мы с ней даже немного дружили, вместе ходили купаться, мальчишки мне завидовали, но влюблен в нее я не был.
     Дядя Даня, как все его звали, был шахтером, и на пенсии они с супругой решили поселиться на Кубани. Тогда шахтеры могли выйти на пенсию в 50 лет, проработав 20-25 под землей. Мои родители подружились с ними, и нередко ходили к ним в гости, а они к нам.
     Однажды дядя Даня, ничтоже сумняшеся, влюбится в мою маму! Недаром говорят, седина в бороду, бес в ребро. Маме тогда было всего-то 43 года. Стройная, приятной внешности, умела играть на семиструнной гитаре, хорошо пела - как не влюбиться седовласому молодцу! Не поняв столь высоких чувств Данилы Леонтьевича, мой папа после одного из застольев прогонит его из нашего дома и со двора. Я не знал причины случившегося и не понимал тогда, за что папа так поступает с дядей Даней. Потом они всё же помирятся и продолжат дружить. Наверно, так было потому, что мама не давала папе ни малейших поводов для ревности. Любовь дяди Дани была безответной. Ну родилась любовь в сердце человека, что с этим поделаешь. Может, он в жизни ее никогда не испытывал.
     Пусть - безответно,
     Только бы любить,
     Только б не бесследно
     По земле ходить ...
     Мне часто видится, как дядя Даня, согнувшись, уходит с нашего двора, бормоча эти поэтические строки. Мне было жаль его, и я сердился на папу, за что он прогнал дядю Даню?
     Родители, сидя вечерами за столом, когда ни меня, ни брата не было дома, посмеивались над Данилой Леонтьевичем и его любовью. Надежде Владимировне же, наверно, было не до смеха. Видя такую реакцию мамы на симпатию Данилы Леонтьевича, папа перестал на него сердиться. Да и куда без Данилы-то Леонтьевича? В карты играть - Данила Леонтьевич, кран починить - Данила Леонтьевич, о политике поговорить -  Данила Леонтьевич, за кизилом в горы сходить - с Данилой Леонтьевичем, вместе праздник отметить, на маёвку сходить - Данила Леонтьевич. Ну и Надежда Владимировна, конечно. Я впервые в жизни попробовал политый медом золотистый чак-чак 2 мая 1964 года, когда родители  взяли меня с собой на маёвку.  Надежда Владимировна вытащила его из сумки, положила на чистое полотенце, и я, не удержавшись, отломил от него кусочек. Мама строго на меня посмотрела, но  Надежда Владимировна подошла, отрезала кусок и подала мне: «Ешь, Сережа».
     Как-то папа, подвыпив с приехавшим к нему в гости на подводе дядей Йосей Тельнюком, инвалидом войны без одной ноги, сын которого Саша учился вместе с моим братом в профтехучилище и призывался в армию с разницей всего в один день, зачем-то полезет на горище, упадет с лестницы и сломает себе два ребра и ключицу. Первым прибежит на помощь Данила Леонтьевич. Папа, сидя на стуле, будет стонать и плакать от нестерпимой боли, а дядя Даня будет приговаривать:
     - Потерпи, Дмитрий Леонтьевич, потерпи, дорогой. Сейчас, сейчас уже скорая приедет. На фронте тяжелее было, вспомни.
     Папа же продолжал стонать, но нам с мамой от слов дяди Дани становилось легче. Подъедет скорая, отвезет папу в больницу. Но не бывает худа без добра. Через несколько дней моего брата отпустят в первый краткосрочный отпуск «по состоянию здоровья отца». У папы были хорошие друзья в военкомате, а сыну, рассуждал он, дома неделю-другую будет все же лучше, чем на советско-турецкой границе.

Морозовы

     На пересечении переулка 8-го Марта и улицы Комсомольская, через дорогу от дома Черновых, жила семья Морозовых. У дяди Сени Морозова одна нога была короче другой из-за полученного на войне ранения. Он не стеснялся показывать шрам даже женщинам-соседкам, задирая край своих длинных трусов, в которых почти всегда ходил по улице. Тетя Лена выращивала овощи и зелень, и они с дядей Сеней ездили продавать их на своем мотоцикле с коляской даже в Новороссийск. Саша Морозов и его младшая сестра Люда были из нашей компании и вместе с нами пропадали на стройке. Кирпичный дом Морозовы строили долго, они в нем немного даже пожили прежде, чем он достался другим людям - дядя Сеня и тетя Лена разведутся, дом продадут, дядя Сеня потом умрет, а тетя Лена будет жить в маленькой хатенке рядом с домом Алейниковых на улице 8-е Марта. Моя мама рассказывала, как тетя Лена, возвращаясь с рынка или из центра, могла лечь на лавку на автобусной остановке и так отдыхать, лежа на ней.
     С Сашей Морозовым мы дружили - лазили и по стройке, и по речке, взрывали карбид, поджигали порох из патронов, которые он или кто-нибудь привозил с Голубой линии, ходили в гости друг к другу, ели сушеную рыбу, висевшую у них дома в кладовке, пили вино и даже напились однажды на проводах моего брата в армию. Но однажды подрались. Это случилось, когда я только пошел в пятый класс. Мы играли в футбол перед домом Канищевых и из-за чего-то повздорили. Стали кричать друг на друга, толкаться, размахивать руками - и откуда столько злости в пацанах? Если бы мы были с ним одни, ничего бы не случилось, но «публике», особенно Славке Бобикову, так хотелось, чтобы мы подрались, что они стали подзуживать то одного, то другого. И мы замахали кулаками. Нас не разнимали, давали додраться до конца. Дрался я тогда плохо, был самонадеян, и Сашка побил меня. Родители пришли домой: «Господи! Что с тобой, Сережа?!». А пацаны все уже во дворе у моего дома, и Сашка Морозов тоже, а злости у меня нет, одни синяки. «Саша Морозов тебя побил?!». Этот вопрос родителей и насмешки друзей я запомнил и долго переживал поражение, ведь Саша был на год младше меня.
     Через два года я ему отомщу. К тому времени я стану выше и сильнее его - ударю в солнечное сплетение, когда ему захочется помериться со мной силой. Он задохнется, покраснеет, но не ответит мне, я был уже крепче его - и ко мне придет чувство отмщения за позорное поражение двухгодичной давности. Я почувствовал себя мужчиной. Больше мы с Сашей Морозовым не дружили. Он будет работать где-то на севере и однажды исчезнет, без вести пропадет после прилета в свой северный аэропорт. Господи! И кому нужна была эта месть?

Канищевы

     В соседнем с Морозовыми доме жил Филя. Он был намного старше нас, даже старше моего брата, но все же мы звали его Филя. Филипп - редкое для Абинской имя, такое редкое, что нам всегда хотелось узнать, что оно означает, а означало оно «любитель лошадей». Узнав это, мы долго смеялись. С Филей жили его жена Лена и мать - звали ее Зайчиха, может быть, по ее девичьей фамилии. Филя построит дом в переулке 8 Марта, но потом он его продаст, и там будут жить Андрияши - дядя Саша, тетя Валя и их дети Люда и Толик. На лето к Филе приезжала племянница Марина, ровесница Люды Морозовой. Мы ее звали Маринуха-беззубая старуха - у нее не было верхних передних зубов - старые выпали, а новые еще не выросли - но сама она была белокурой и очень хорошенькой девочкой, прямо как Мальвина.
     За Маринухой, ближе к молзаводу, маслозаводом он будет называться позднее, стоял дом Канищевых. Его снесут, когда начнут строить банно-прачечный комплекс. Работящая, интеллигентная семья. Высокорослый дядя Саша, небольшого роста тетя Аня, его жена, высокие в папу дети - Анатолий, Людмила, Виктор. На самом деле имя дяди Саши было Афанасий, а Сашей его звали потому, что так он представился при знакомстве с тетей Аней, своё имя ему не нравилось. Афанасий Иванович, глава семьи, был директором Абинского КБО - большая должность для того времени. Будучи немаленьким начальником, дядя Саша тем не менее все свободное время проводил в огороде, выращивал виноград, делал вино, которое мы тайком с удовольствием пили, когда были в гостях у своего друга Виктора.
     Как и отец, Анатолий и Виктор были такими же работящими. Анатолий потом женится на первой красавице из первой школы Эле Борисовой, однокласснице моего брата, и они уедут жить в Калугу. Никогда не забуду, как 16-летняя Эля танцевала чарльстон с Колей Харлампиди на танцплощадке, что была рядом со школой. Они оба были великолепны, идеальная пара, и «послекиношные» зрители смотрели на них восторженно, с открытым ртом.
     Виктор останется жить в Абинске, и от двух жен у него будет три девочки. Людмила выйдет замуж за моряка Мишу, но первенец их умрет в младенчестве от гидроцефалии, и картину мучений родившейся больной девочки и ее родителей мы будем наблюдать воочию.

Эльвира, баба Маша, Валя

     Слева от Канищевых жила молодая, не дурная собой женщина Эльвира с двумя малыми детьми, мальчиком и девочкой. С именем этой разговорчивой соседки Канищевых связывают строительство банно-прачечного комплекса и снос под него нескольких домов. Якобы, Эльвира была любовницей кого-то из исполкома или горкома партии и, чтобы она смогла получить квартиру вместо невзрачного домика, где жила, приняли решение строить баню-прачечную именно там, где стоял ее дом. Возможно, это были слухи, но эта версия объясняла многое из непонятного - зачем строить баню на краю города и вблизи молзавода?
     Рядом с Эльвирой в низком доме проживала баба Маша-гречанка, которую я смутно помню. Ее девичья фамилия была Папандопуло, а замужем - Волосевич. Говорили, что у нее были очень красивые дочь Алла и внучка Валерия, а зять Юрий - контр-адмирал. Я хорошо знал другую Машу-гречанку, Тихонову, но ее дом стоял напротив, через улицу, рядом с дежурным магазином и домом бабушки Юрки Хобутовского, приезжавшего к ней на лето из Ленинграда. Маша Тихонова была не бабушка, а высокая, статная, красивая женщина, у которой был хороший муж и двое детей - Валя и Сережа. Бабушку же Машу-гречанку, которая Волосевич, и ее семью я почти не помню, но хорошо помню ее постояльцев - молодую пару Валентину и Михаила. Если мне скажут, нет, девушку звали не так, я, может быть, и соглашусь, ведь времени много утекло с тех пор. Валентина была очень симпатичной, черноволосой девушкой. Помню, она спросила меня про моего брата, выходя из моря в Анапе, когда я в него заходил:
     - Привет! Как там поживает твой брат Валера?
     Это был 1969 год, я учился в военном училище, приехал домой на каникулы, и мой отец отправил меня с работниками откормсовхоза, когда те ехали на море на автобусе. Я, совсем еще юный, застеснялся ее, красивую:
     - Брат? Нормально, хорошо ...
     Ее смеющееся  лицо, глаза - вот они, передо мной … Пройдут годы, и мне скажут, что ее убьет тот самый Михаил, молодой муж. Он задушит ее.
     - Зачем ты пишешь о плохом? - спрашивают меня сейчас.
     О плохом? Но так было. Оглянитесь! Вокруг не только улыбки жизни, но и оскалы смерти. Ни Валентину, ни этого Михаила никто не мог вспомнить из тех, кто здесь когда-то жил и кого я о них спрашивал. Может быть, потому, что они из другого поколения. Теперь останется след ее жизни, вот зачем. И этот след - в этом моем рассказе. Жаль, я не знаю, что сделали с ее губителем. Говорили, вроде, признали психом, сумасшедшим. Валентины нет, но ее жизнь же когда-то была. Сколько их, молодых девушек и женщин было загублено «сильным» полом - этакими отелло и раскольникоыми? Я за свою жизнь насчитал шестерых. На десять прожитых мною лет - одна убитая негодяями женщина: Валя, Лия, Лида, … Недолюбивших, недоласкавших, не родивших. Одних убийц так и не нашли, других признали свихнувшимися. Убили беззащитных женщин, а сами продолжали жить.

Рудаковы

     К огороду Канищевых с востока примыкал огород Рудаковых. Как и у фотографа, весной, когда река разливалась, его заливало. Однажды я шел с Володей Холоденко по прозвищу Холодец по улице, и нам сказали, что на речке - потоп! Мы побежали с ним и не узнали нашу Абинку - вода вышла из берегов и неслась со скоростью ракеты. Это означало, что в горах прошли сильные дожди. Володя закричал: «Живём! Живём!». Это его «живём» было как крик первобытной радости. Много лет спустя построят дамбу, и потопы прекратятся.
     Родители Сергея Рудакова то сходились, то расходились, а когда ругались, слышно было всем соседям. Сергей был старше меня на три года. Часто дрался, и с ним и из-за него нередко случались беды, такие, например, как развороченное осколками камня плечо Юрки Хобутовского и пробитое колено Славки Бобикова из-за брошенного Сергеем запала гранаты, но всё же без него наша жизнь была бы гораздо менее интересной.
     В какой-то момент вся наша дружная кодла вдруг разделилась на две враждующие группы. Что стало причиной вражды и раздела на два лагеря, я так до сих пор и не знаю. Говорили, что Сергей Рудаков что-то там не поделил с Сергеем Дудкой, но что или кого не поделил, никто толком не знал - то ли приезжавшие на лето москвички явились причиной раздора, то ли еще что или кто. Я попал в лагерь Дудки, хотя его авторитет был, конечно, несравним с авторитетом Рудакова.
     Однажды в теплый летний день, в воскресенье, мы - я, Славка Бобиков и Генка Клименко - пошли в кино на утренний сеанс. Подходим к кинотеатру, покупаем билеты и вдруг видим - на лавочке сидит наш «враг» Витька Канищев. Зачем он притащился один в кино, зная, что сюда же могут придти и его недруги, трудно сказать. Витька порой был самоуверен. Самый задиристый из нас, Славка Бобиков, увидев Витьку, повел нас с Генкой к нему:
     - Айда! Дадим ему пиз...лей.
     Дать мы, конечно, ничего не дали, а только попугали и поиздевались над побледневшим Конем, как мы звали Витьку Канищева. Кому охота махать кулаками среди кучи народа у кинотеатра. Когда же мы вернулись после кино домой, пошли на стройку и сидели там на лесах на втором этаже, откуда ни возьмись вдруг появился Конь, а за ним шел Сергей Рудаков! Рудак, а мы никогда не говорили между собой Рудаков, а только Рудак, подошел к сидевшему с краю Славке и, ни слова не говоря, ударил его сбоку в челюсть - хрясь! Потом он шагнул к Генке и проделал то же самое. Друзья даже и не подумали сопротивляться. Когда очередь дошла до меня, я встал, и меня случайно увидела моя мама. Она выходила из кухни у дома, и, увидев, окликнула. Мне повезло не быть битому и униженному. Нас было трое, а их двое, мы могли бы и помериться с ними силой и ловкостью. Но страх сковал члены, а со второго этажа лесов запросто можно было слететь и сломать хребет.
     Помню еще драку с заречными, жившими за железнодорожным мостом. Дело было еще зимой, но уже поздней, на реке был еще лед. Все наши пошли туда по кличу: «Идем драться с заречными!». Если все пошли, то и я пошел. Когда пришли за мост, там была кучка ребят нашего возраста и постарше. Драка между вожаками, видимо, была согласована заранее, потому что когда мы пришли, Сергей снял куртку, подождал немного и, не дожидаясь когда присевший вожак заречных завяжет шнурок на ботинке, ударил его в лицо. Это, конечно, было нечестно. Они возились и били друг друга долго, никто не уступал, но и не мог одолеть другого, силы были равны. Когда драка затянулась и ждать ее конца уже не было мочи, заречные стали наступать на нас. Но большая драка не состоялась: «Пересвет» и «Челубей» выдохлись, злость их прошла, и отмашку на большую драку они так и не дали.

Науменко, тетя Сарра, Рыкуновы

     За Рудаковыми, если идти вдоль речки к железнодорожному мосту, жили дядя Коля и тетя Нина Науменко и их дети Петя и Люда, ровесники Алешки Бобикова, за ними - тетя Сарра, а за тетей Саррой - Рыкуновы: дядя Коля, тетя Надя и две их дочери Наташа и Оля.
     Дядя Коля часто «закладывал за воротник» и, проходя по нашему переулку, пел всегда одну и ту же украинскую песню «Маричка»:

Вьеться, наче змийка, неспокийна ричка,
Тулиться близенько до пиднижжя гир.
А на тому боци - там живе Маричка,
В хати, що сховалась у зелений бир.

     Дядя Коля, в ветер и слякоть, в дождь и снег, уже давно пройдет по переулку, а его «А на тому боци - там живе Маричка» долго слышится нам, нередко уже почти спящим. Забудешь ли такое?

Бобиковы

     Дом Бобиковых стоял в начале переулка 8 Марта, на спуске к речке, напротив дома Воловодовых и между домом фотографа и нашим. Говорили, что Ефим Павлович построил его из кирпича разрушенной церкви, что стояла там, где сейчас стадион. К тому времени, как Бобиковы переехали из-за вокзала сюда, в переулок 8 Марта, мать Ефима Павловича совсем постарела и основным ее занятием стало сидение у окна и наблюдение за происходящим снаружи: выйдешь из дома во двор, а на тебя смотрят два старушечьих глаза, как будто специально ждущих, когда же ты появишься, чтобы понаблюдать за тобой. Зато смех Анны Павловны был приятен и заразителен, а смеялась она часто, и вместе с ней вся их семья - Ефим Павлович, Славка, Алик и, иногда приезжавший к ним на каникулы и в отпуск сын Анны Павловны от первого брака, Виктор Богуславский.
     В 1975 году Слава Бобиков, уже окончив Томский политехнический институт, решит жениться и в отпуске пойдет в Абинский ЗАГС подавать заявление. Но в ЗАГСе его заявление не примут, потому что пришел-то он без невесты. А невеста его осталась в городе Истра, что в 40 километрах от Москвы, куда его и ее распределили после института. Что делать? Невесту, высокую, белокурую, симпатичную девушку по имени Ольга с работы не отпустили, не свадьба же еще. Слава пошел к Рыкуновым и позвал Олю Рыкунову:
     - Оля, здравствуй. Пойдем со мной в ЗАГС!
     Оля опешила:
     - Но … Слава … я не могу ... мне надо с мамой посоветоваться.
     Слава понял, что он переборщил со своей шуткой:
     - Да не жениться, Оля. Просто в ЗАГС сходить.
     И он рассказал, в чем дело. Они долго смеялись. В ЗАГС Оля со Славой сходила, мама разрешила. В сентябре 1975 года состоялась свадьба. Оля Рыкунова на ней тоже была. В качестве гостя.

Козюлины

     В следующем от нашего дома в сторону улицы Комсомольская жили Козюлины - дядя Андрей, тетя Люся и их дети помладше меня - Вова и Тамара. Тетя Люся и тетя Сарра, что жила у речки, были родными сестрами. Дядя Андрей работал то ли в автоколонне, то ли в ДРСУ и был там немаленьким начальником.
     Тетя Люся, приятная, черноволосая молодая женщина, даже красивая, часто разговаривала с моей мамой, стоя у забора. Дяде Андрею чего-то не хватало в их отношениях с женой, и он повадился бегать к тете Сарре, которая была старше и некрасивее сестры. Тетя Люся, узнав об измене, не смогла перенести её, пошла и повесилась в сарае. Малыши остались без мамы. Вскоре тетя Сарра переехала жить к Андрею. Она была очень доброй женщиной и хорошей соседкой, но нередко необдуманные действия одних людей приводят к несчастию и гибели других. Дядя Андрей же до самых своих последних дней тяжело переживал смерть жены.
     - Спасибо, что ты помнишь и понимаешь меня, Сережа, - говорил он мне в мае 1992 года, когда не стало моего отца, и мы сидели с ним за поминальным столом, и я предложил выпить за упокой души тети Люси.
     Мы пили с ним привезенную из Саваслейки водку, нормального спиртного на Кубани тогда днем с огнем не сыщешь, я смотрел на дядю Андрея и думал: как может женщина пойти, найти веревку, закрепить ее за балку, связать узел, найти, на что встать, просунуть голову в петлю и уйти из жизни из-за измены мужика, вот этого сидящего передо мной Андрея, пусть и усиленной во сто крат ещё и изменой сестры, если дома тебя ждут дети? Двое, маленьких. Стоил ли Андрей того? Стоила ли Сарра? Да выйди на улицу, завой, закричи, побей Андрея, прогони его, пойди устрой скандал сестре, но зачем же себя убивать?! Лишать себя жизни, а своих детей - матери. Анна Каренина - плохой всем пример. Ведь она тоже в стремлении уйти из жизни забыла про своих Серёжу и Анюту, а ведь именно они и должны были остановить ее от шага в небытие. Но если Анна Каренина выдуманный персонаж, то Людмила Козюлина - на самом деле живший человек.
 
Воловодовы

     Были ли у нас плохие соседи? О большинстве можно много писать и только хорошее. Один только фотограф имел дурную репутацию, но и он был по-своему интересен. Потеряв зрение из-за глаукомы, он ходил в черных очках, с палочкой и порой просил некоторых девушек перевести его через дорогу и при этом как бы невзначай касался их интимных мест. Велика была его тяга к прекрасному полу. Даже болезнь не истребила ее. У него был родной брат, живший у вокзала. Брат совсем не походил на фотографа. Он часто приходил к нему и однажды, будучи в гостях у него, подавился куриной костью и умер. Мне было жалко его. Он всегда мне казался одиноким.
     Дядя Володя и тетя Надя Воловодовы жили напротив дома фотографа, и была у них дочь Тая, слух которой был нарушен с детства. Говорили, что Воловодовы до революции были очень богатой семьей. Тетя Надя была добрейшей женщиной, но рано умерла. Тая умела различать речь по губам и работала медсестрой в больнице. Дядя Володя воевал. На нашей улице все воевали, кроме тех, конечно, кто был тогда еще мал для войны: мой отец воевал, Ефим Павлович Бобиков воевал, Иван Михайлович Баулин воевал, хотя и родился впритык к призывному возрасту. Владимир Иванович Воловодов в войну был сержант, Ефим Павлович Бобиков - старший сержант, Иван Михайлович Баулин и мой отец окончили войну капитанами. В праздничный день 9 Мая на наших участников войны было любо-дорого смотреть - в шляпах, при костюмах, медали и ордена на их груди сверкали на солнце. Кроме тех медалей, которыми награждали всех, ну, или почти всех участников войны  - «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг» - у Ивана Михайловича я различал медали «За взятие Будапешта» и «За победу над Японией», у Ефима Павловича - медали «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда» и орден Красной Звезды.  Владимир Иванович гордо носил орден Отечественной войны I степени. Отцовские же награды - две медали «За боевые заслуги», медали «За оборону Москвы» и «За оборону Кавказа» и орден Красной Звезды - я успел поносить, когда мне было всего семь лет, и мы с братом по каким-то делам пошли в центр, и я нацепил отцовские медали себе на грудь. Брат, стесняясь меня, шел далеко впереди, все оглядывались на меня, и я чувствовал себя героем.
    В семье Воловодовых был еще один замечательный человек - зять Саша Симоненко. Этот душевный человек работал водителем на молзаводе и часто угощал нас, соседей, уцененными молочными продуктами.
     Были и смешные эпизоды в наших, пацанов, отношениях с дядей Володей Воловодовым. У него в конце огорода были очень вкусные груши, и мы, мальчишки, нередко лакомились ими. Однажды мы стояли стайкой у его забора, ждали сумерек, не заметили и даже не ожидали, что дядя Володя атакует нашу компанию, чтобы впредь нам не повадно было. Увидев приближение бегущего на нас огромного, как нам показалось, дяди Володи, мы бросились по берегу реки в сторону ручья перед 38-й школой. Мы никак не думали, что дядя Володя может бежать так быстро. Кого-то он все-таки успел схватить за рубашку. Остальные попрыгали с обрыва.

Эпилог

     Друзья, недруги, соседи. Просто люди, хорошие и плохие. Хороших было много, плохие тоже встречались. Обо всех интересно вспоминать. Вспомнишь ли потом соседей по подъезду? Многих даже и сейчас не знаешь, как зовут, а из десяти лишь один поздоровается. Многое изменилось за эти годы - мы изменились, отношения изменились, жизнь изменилась. А все же хочется сделать ее такой, чтобы одни люди не гибли из-за других, любили друг друга, ценили жизнь, свою и чужую.
     Всех ли вспомнил? Возможно ли всех, да и зачем? Обычно вспоминаешь близких друзей, ровесников, с которыми были связаны какие-то важные события, добрых или чем-то интересных соседей.
     Вот, например, не написал я о дяде Петре Дудка. Он не был нашим соседом, жил со своей семьей на улице 8 Марта, за Кравцовыми. В его семье было три сына, два из которых, Сергей и Саша, были в нашей команде. Этого дядю Петра я никогда бы и не знал, если бы однажды он не пришел к нам класть печь в нашем строящемся доме в переулке 8 Марта. Мой отец заранее сговорился с ним о цене, но, когда дядя Петр пришел, он увеличил ее - мол, попробуйте найти другого мастера. Но отец не согласился с новой ценой, и они поругались. Мне, 13-летнему подростку, смотреть на эту картину было очень неприятно, даже стыдно. Но иначе бы я никогда не запомнил это теплое летнее утро, этого дядю, бесстыдно поднимающего цену, и недовольного, но решительного отца.
     А еще была Римма! Рыженькая девушка, года на два-три старше меня, в короткой юбке и широкой походкой идущая одна в центр города в кино или на танцы по пыльной Комсомольской улице из своего дома за переездом.
     - Эй, Римма, привет! Нас возьмешь с собой?
     - Возьму! Когда женилка вырастет.
     Где ты сейчас, Римма? Как сложилась твоя жизнь?

     Дом мой стоит, преобразившийся в другой, в чужой, но стоит. Родители мои, воскресни они, не узнали бы ни его, ни его обитателей. Дома многих соседей снесли, зачем, наверно, и сами теперь не могут объяснить те, кто сносил. Широкой Комсомольской улицы больше нет. И жизни той, мирной, доброй, юной, тоже больше нет.
     Но есть эти воспоминания.