Пока я жив. Глава 17. Анатолий

Я ехал в школу.

Серёга был всё же умным парнем. Глянув в моё лицо, он понял, что со мной сейчас лучше не заговаривать. Он чувствовал моё состояние и всю дорогу молчал. В салоне стояла тишина, тяжёлая, как перед грозой. Я сидел сзади, глядя в окно, и видел не вечернюю Москву, не мокрый асфальт и не огни витрин. Я ругал себя последними словами за то что затянул совещание, устроив долгий нудный разнос подчиненным, вместо того, чтобы просто отдать Челпаченкову распоряжение подготовить приказ о наказании. Я бы тогда успел на тренировку и ничего бы этого не случилось. Я видел в окне вместо проезжающих трамваев и троллейбусов своего сына на больничной койке. Его разбитое лицо, его слабую улыбку, его глаза, в которых не было жалобы. И видел жену, Нину, с её заплаканным лицом, с трясущимися руками. Я видел всё это одновременно, и внутри у меня всё медленно превращалось в лёд...

Я знал, чьих это рук дело.

Шулепов. Тот самый щенок, с которым Павел сцепился в раздевалке после физкультуры. Сначала одна драка, потом вторая, а теперь — пятеро на одного. Не пацаны, а взрослые быки. Это уже не школьная возня. Это — подлость, оплаченная трусостью. И за неё придётся ответить.

В школе меня встретила тишина. Уроки уже закончились, коридоры опустели. Только на втором этаже, у кабинета директора, горел свет. Я поднялся, не сбавляя шага. Сапоги стучали по паркету, и этот звук отдавался от стен, как предупредительный выстрел.

В приёмной меня ждала Нина Сергеевна, классная руководительница Павла. Она поднялась мне навстречу, бледная, взволнованная.

— Анатолий Константинович, — начала она, — я так понимаю, вы вместо Нины Александровны?

— Так, — коротко ответил я.

— Они уже там, — она кивнула на дверь. — Шулеповы, директор, завуч по воспитательной работе. Я пыталась как-то сгладить, но они...

— Сам разберусь, — оборвал я.

Она хотела ещё что-то сказать, но я уже открыл дверь.

В кабинете стоял гул. Но как только я вошёл, всё стихло.

Директор сидел за своим столом, бледный, с трясущимися руками. Завуч стояла у окна, поджав губы. Шулепов-старший — грузный, лощёный, в дорогом костюме — сидел на стуле, положив ногу на ногу. Рядом — его жена, та самая, что позавчера орала в этом же кабинете. Увидев меня, она дёрнулась, но промолчала. А вот их сынок — Игорь — сидел на стуле у стены, с распухшим лицом, с синяком под глазом, с разбитой губой. Он смотрел на меня, и я видел в его глазах страх. Это правильно. Он знал, зачем я пришёл. И догадывался, что я хочу ему сказать.

Я закрыл за собой дверь. Прошёл к столу, остановился. Снял фуражку, положил её перед директором. Потом медленно обвёл взглядом собравшихся.

— Ну, — сказал я ровно. — Я слушаю.

Директор заёрзал.

— Анатолий Константинович, примите наши... в общем, мы все потрясены. Произошла драка, ваш сын... э-э-э... нанёс телесные повреждения Игорю Шулепову. Родители Игоря требуют...

— Требуют, — перебил я. — Это я уже слышал. А теперь послушайте, что требую я.

Я повернулся к Шулепову-старшему.

— Значит, так. Я знаю, кто избил моего сына. Знаю, что за этим стоите вы. Не сам, конечно. Руки не замарали. Ваш сын нашёл пятерых взрослых ублюдков, чтобы они сделали грязную работу. Заплатил им. Сколько ты заплатил, Шулепов, а? Не слышу ответа! Четвертак, полтинник? Всем или каждому? А если каждому даже по четвертаку, то откуда у тебя, сидящего на шее у родителей, столько денег? Не за просто так же они пошли, по доброте душевной. После того, как ты дважды спровоцировал драку с Пашкой и дважды был им бит. Ты трус и подлец.

Шулепов старший побагровел, хотел вскочить, но я поднял руку.

— Сидеть. Я не закончил

Он остался на месте.

— Теперь слушайте внимательно, — продолжил я. — Решение простое. Либо вы забираете своего сына из этой школы. Завтра же. Переводите его куда хотите. Хоть в Бирюлёво. Либо я запускаю механизм, и тогда ваш Игорёк сядет. По-настоящему.  По статье. За нанесение тяжких телесных повреждений группой лиц по предварительному сговору. Как организатор. Возможности у меня есть. Поверьте, я не бросаюсь словами.

Шулепова-старшая побелела.

— Это произвол! — взвизгнула она. — Вы не имеете права!

— Имею, — отрезал я. — Ваш сын вчера подрался с моим. Сегодня моего избили пятеро. Завтра я поднимаю на ноги всю военную прокуратуру Москвы и уголовный розыск. И пусть тогда разбираются, кто заказал. А заодно — как вы, уважаемый, получили дачный участок в Барвихе. Это, наверное, тоже случайно?

Шулепов-старший задохнулся. Я видел, как его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

Я сделал шаг к Игорю.

— А теперь слушай сюда, щенок, — произнёс я тихо, но каждое слово ложилось, как удар. — Если ещё раз твой путь пересечётся с моим сыном, общаться с тобой буду уже я. Лично. Без школы, без родителей, без твоих шестёрок. Один на один.  И, поверь мне, мой юный друг, те две драки — в раздевалке и за гаражами — покажутся тебе невинной забавой. Потому что я не Пашка. Жалеть тебя мне совершенно незачем.

Он вжался в стул. Губы у него задрожали.

Я выдержал паузу. В кабинете стояла гробовая тишина. Шулеповы не дышали.

— Всё, — я взял фуражку, надел её. Поправил портупею. — Жду решения. Завтра к в течение суток. Если Шулепов останется в этой школе — пеняйте на себя. Я вроде бы доходчиво объяснил, что его ждёт. Кстати, Вячеслав Михайлович, приготовьтесь в таком случае ответить тоже, как у вас поставлена воспитательная работа в старших классах и почему эти две драки в принципе стали возможны. Я думаю, что на ближайшем заседании бюро райкома товарищам тоже интересно будет вас послушать.
 
Я повернулся и пошёл к двери. У самого выхода остановился, бросил через плечо:

— Вячеслав Михайлович, я надеюсь, мы с вами поняли друг друга .

Он судорожно закивал.

— В таком случае спокойной ночи.

Я вышел. Каблуки сапог гулко стучали по коридору. Внутри было пусто. Но ледяная решимость, с которой я говорил, не проходила. Наоборот — крепла с каждым шагом.

Я сел в машину. За окном уже темнело. Москва зажигала огни. Я смотрел на них и видел только одно: лицо сына. Разбитое. Но живое.

Я знал, что сделаю всё, чтобы больше ни одна сволочь не посмела к нему приблизиться. Потому что за свою семью я разорву любого в клочья.

И ни один, даже самый лощёный папенькин сынок, не встанет у меня на пути.