Куранты

Я сидел на полу и разглядывал своё выпуклое отражение в глянцевой поверхности ёлочного шарика. Потом протягивал игрушку отцу. Он брал её, цеплял за ветку и краем глаза следил за телевизором.

Мама всегда приходила поздно. А он ещё в конце ноября перестал уходить по утрам: сидел на кухне, курил и листал газету; иногда рисовал на ней ручкой. Всю неделю мы провели вместе — разбирали коробки, собирали мебель. Я боялся, что не успеем.

— Как Дед Мороз принесёт мне подарок, если у нас нет ёлки? — спросил я однажды.
— Будет, — отмахнулся он.

Через три дня наступал Новый год. Я знал это по календарю, который остался в старой квартире. В новом доме календаря не было; только коробки. Поэтому оставшиеся дни я считал по телевизору: утренние программы, рекламные ролики, вечерние мультики.

Когда до праздника осталось не больше суток, отец наконец забыл о коробках и вышел из дома. Вернулся вечером.

Я встретил его в коридоре. Увидел торчащие из мешка ветки и запрыгал от радости.

— Сначала надо её нарядить, — сказал он, снимая шапку.

— Когда? — спросил я.

Он не ответил. Стянул пальто и потащил мешок в комнату.

Гостиная, служившая родителям спальней, была небольшой: диван у стены рядом с дверным проёмом, напротив — огромный шкаф с телевизором и книгами, справа — голая стена с перекладиной у двери в мою комнатку.

Ёлку поставили к окну. Я притащил пакет с игрушками. Мы принялись наряжать.

Было уже темно, но я увидел в окно, как к нашему дому подъехала машина. Такая как у дяди Коли. Постояла немного и уехала.

Через несколько минут в коридоре стукнула дверь.

— Я дома! — раздался голос матери.

Отец продолжал вешать игрушки.

«Мы поздравляем всех, кто уже накрывает стол, и тех, кто только выбегает из офиса. В эфире музыкальный подарок для вас» — доносилось из телевизора.

Я встал и побежал на кухню. Отец проводил меня взглядом.

Мама доставала продукты из пакета и раскладывала их на столе. Я набрал воздуха в лёгкие и сразу почувствовал тот самый горько-сладкий запах.

Она взглянула на меня, улыбнулась и поманила рукой. Достала из пакета большой мандарин, вытерла его о пиджак и вложила мне в ладонь.

Я тут же принялся его чистить.

Мать наклонилась и поцеловала меня в лоб. Я поднял на неё взгляд.

— А папа где? — спросила она, поглаживая мои волосы.

— Ёлку наряжает.

Она кивнула и вновь погладила меня по голове. Кольцо у неё на руке сидело плотно, будто палец перетянуло проволокой.

---

Той ночью я долго не мог заснуть. Лежал и слушал тиканье часов. Они шли медленно. Я попробовал считать: раз, два… Насчитал до ста — прошло только две минуты. Я перевернулся на бок. Простыня была холодной. Закрыл глаза. Но видел только ёлку. Ёлку и горящую на ней звезду.

---

С самого утра я не мог найти себе место: бегал по дому, маячил у родителей перед глазами.

— Новый год когда темно?
— Да, — отвечал отец, раскладывая стол-книжку.

Затем сделал шаг назад и осмотрелся. Стол стоял в центре комнаты, напротив дивана. Из коридора вышла мать: расстелила белую скатерть, разгладила её руками и удалилась на кухню.

Солнечный свет лился в комнату сквозь единственное окно.

Она сидела за столом.

Нож стучал по разделочной доске.

Я путался у неё под ногами и задавал уйму вопросов:

— Новый год раз в году бывает?
— Да.
— А что Дед Мороз мне подарит? — повторял я.
— Не знаю, — говорила она, шинкуя салаты.

Телефонный звонок то и дело сбивал ритм ножа.

И каждый раз, когда мать отвлекалась, я бесшумно стаскивал со стола кружок колбасы и бежал к отцу. Садился под стол, жевал мандарин и смотрел снизу вверх, как он, стоя на стуле, лупит молотком по стене.

В этом ракурсе — щетина, кривой нос — он казался мне великаном.

Забив гвоздь, он накидывал на него один конец гирлянды, затем перебирался в другой конец комнаты и прикреплял второй.

— А когда гости придут? — спрашивал я.
— Скоро, — отвечал он, не оборачиваясь.
— А Дима будет?
— Будет.

Отец спустился со стула, скрестил руки на груди и вновь огляделся.

— Не балуйся! — рявкнул он, заметив, как я раскачиваю ножку стола.

Я обернулся на крик.

Он махнул рукой в сторону висящей на стене перекладины:

— Подтягивайся лучше.
— Не хочу.
— Тогда помогай.

Мы начали вешать мишуру. Отец перекидывал блестящие ленты через развешанную гирлянду, а я, стоя снизу, подавал ему концы и поправлял провисшие пряди. Когда закончили, отец, не говоря ни слова, вытащил из шкафа книгу и рухнул на диван.

Мать кружила вокруг стола — салаты, колбаса, блюдца, бутылки.

Я сидел на полу и смотрел на отца. За окном медленно темнело. Он переворачивал страницы. И только когда в дверь позвонили, он наконец закрыл книгу.

---

К тому моменту куранты давно пробили двенадцать.

За стеной звенели бокалы, играла музыка. И пока взрослые, изрядно напившись, танцевали в гостиной, мы с Димкой дурачились в соседней комнате.

Сквозь приоткрытую дверь на стену падали дрыгающиеся тени.

Мы сидели на полу рядом с кроватью.

— Веном круче! — крикнул Димка и с размаху шлёпнул карточкой по деревянному полу.
— Нет, — возразил я, хлопнув своей карточкой поверх его, — Осьминог!

Димка начал возражать: сдвинул мою карточку со своей и пальцем ткнул в характеристики.

— У Венома сила больше, — ехидно улыбнулся он. — Значит, я победил.

Я взял свою карточку и взглянул на цифры:

— У Осьминога большой интеллект.
— И что?
— Ум сильнее.
— Нет.

Музыка за стеной оборвалась.

Димка взглянул на дверь.

Я мгновенно сдвинул карточку Венома к себе, но в последний момент отдёрнул руку, заметив, как он поворачивается обратно.

— Сила больше, —  настаивал он. — Значит, я победил.

Я замотал головой, перевернул карточку и сунул её в карман.

— Всё равно Осьминог умнее, — буркнул я, отворачиваясь к стене, где на обоях плясали тени.

— И что? — нахмурился Димка. — Моя игра — мои правила.

— Тогда я не буду играть.
— Я сам с тобой играть не буду, — он принялся складывать карточки в металлическую коробочку, а когда убрал последнюю, вдруг вспомнил про Осьминога, лежащего у меня в кармане.

— Карту верни, — сказал он, протягивая ладонь.

Я замотал головой.

За стеной зазвенели бокалы.

— С Новым годом! — закричали взрослые.

— Верни, говорю! — продолжал Димка, поднявшись на ноги.

Я разглядывал его белую футболку, джинсы, коробочку и почему-то начал поправлять свои брюки.

— Верни! — почти кричал он.

Я поднялся на ноги, сунул руку в карман и сжал карточку в кулаке, едва сдерживая проступающие слёзы.

Тени исчезли, оставив на стене лишь разноцветные пятна падающего от гирлянд света.

— Вор! — крикнул Димка и толкнул меня в грудь.

Я рухнул на пол. Слёзы потекли по щекам, оставляя грязный след.

— Ма-а-ама! — завопил я.

Испугавшись, Димка попятился, но быстро оценил последствия и принялся успокаивать:

— Бери-бери... — шептал он, — только не плачь.

На крики прибежали взрослые: они влетели в комнату одновременно — мать с кухонным полотенцем в руках, отец с бокалом; музыка продолжала греметь.

Димка сразу выпрямил спину и замер на месте.

— Что случилось? — мама опустилась на колени, схватила меня за плечи и притянула к себе. Её руки пахли оливье и шампанским. — Ударился?

Я всхлипнул и мотнул головой, не в силах выговорить ни слова.

Димка стоял в углу, прижав к груди металлическую коробку.

— Дима, — сказала его мать Мария, маленькая блондинка в красном платье, — ты что сделал?

— Ничего, — выпалил он, — он сам... он карту украл!
— Правда? — спросила у меня мама, но в голосе уже не было прежней мягкости.

Я разжал кулак. На ладони лежал Осьминог, помятый и влажный от пота.

— Отдай, — сказал отец.

Я протянул карту Димке. Тот быстро схватил её, сунул в коробку и захлопнул крышку.

— Извинись, — сказал отец.

Я извинился.

— Теперь пожмите руки.

Мы пожали.

Николай, Отец Димки — крупный круглолицый мужчина в чёрной облегающей рубашке — всё это время просто наблюдал, облокотившись на стену, и отхлёбывал из стакана, легко улыбаясь.

Я разглядывал его огромные руки из-под материнского плеча.

— Пойдём, — сказала она и повела меня в ванную.

Я стоял перед зеркалом и видел своё мокрое лицо, красные глаза, оттопыренный карман брюк.

— Ты почему это сделал? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Он первый начал, — сказал я. — Он сказал, что сила больше, а я сказал, что ум...
— И что?
— А он не согласился.

Мать вздохнула и прижала меня к себе. Я уткнулся носом в её белое платье, которая пахло уже не оливье, а чем-то горьким, — спиртом.

---

Через полчаса мы с Димкой вновь дурачились в комнате, будто ссоры никогда и не было.

Листали комиксы. Потом, вообразив себя шпионами, уселись к щели приоткрытой двери и принялись подглядывать за взрослыми.

Мерцающий свет от гирлянд метался по стенам, по шторам, по рукам, по ногам, по столу и разрезал их лица — сначала синий, потом красный, потом снова синий.

— Смотри, твои уже совсем пьяные, — комментировал Димка.

Я ничего не ответил.

Мама танцевала посреди комнаты: закрывала глаза и, пошатываясь, поднимала руки над головой — её длинные русые волосы покачивались в такт музыке. Она двигалась легко, словно вокруг никого не было. Блестящая лента мишуры обмотанная вокруг её шеи падала на грудь и легко извивалась в воздухе при каждом движении.

Николай танцевал рядом — более резко, более отрывисто. На его фоне мама казалась маленькой девочкой. Когда музыка становилась быстрее, он взрывался смехом и хватал её за руку, но тут же замолкал, встретившись взглядом с отцом.

Тот сидел за столом: молча чесал нос и хлебал из бокала, не сводя глаз с жены.

Мария наклонилась к его уху, что-то прошептала, затем встала и направилась к выходу.

— Курить пошли, — пояснил Димка.

Отец последовал её примеру — поднялся, но как-то слишком осторожно, словно боялся упасть. Достав пачку, щёлкнул крышкой, пересчитал глазами и, тихо покачиваясь, побрёл за Марией.

Николай смотрел ему в след.

Белая рубашка мелькнула в проёме и пропала.

Спустя минуту в коридоре хлопнула дверь.

После хлопка Николай прихватил маму за пальцы, притянул к себе и аккуратно коснувшись талии взметнул их кисти над головой. Она, прокрутилась под аркой из рук, улыбнулась, отступила — и замерла. После молча подошла к столу и взяла бутылку.

— Опять наливает, — прошептал Димка. — Моя мама тоже всегда пьёт, а потом на столе танцует. — Он гордо улыбнулся. — Твоя так не может.

Я прикусил губу. Мне почему-то не нравилось, как Николай схватил маму за пальцы.

Она склонилась над столом и наполнила рюмку. Волосы упали на лицо, на плечи, а край мишуры, обвивавшей шею, окунулся в тарелку. Николай замер в центре комнаты. Он не сводил с неё глаз — но каждые несколько секунд косился в сторону двери. По лбу медленно скатывалась капля пота.

Мать взяла рюмку, запрокинула голову, и жилка на её шее дрогнула. Затем взглянула в окно, поправила волосы, и вернулась к Николаю.

Он раскинул руки, как бы приглашая её в объятия. Она взяла его за запястья и приложила ладони к своей талии. Свет вновь разрезал её лицо — сначала синий, потом красный, потом снова синий — левая сторона блестела, правая тонула в тени. Она покачивалась, и он покачивался с ней. Ладони медленно сползали на бёдра.

Раздался едва заметный стук.

Она повернулась к нему спиной и прижалась. Её спина касалась его груди. Волосы щекотали лицо. Голова легла на плечо.

Отец появился в проёме первым. Он остановился, обвёл комнату глазами и словно застыл.

Из-за его плеча выглянула Мария.

Мать обернулась — медленно, с улыбкой, которая тут же сползла с лица.

Отец сделал шаг в их сторону.

Николай убрал руки с талии матери и выставил ладони перед собой будто сдаваясь.

— Опа... — вымолвил Димка.
— Что?
— Драться будут.
— Драться? — испугано переспросил я.

Он кивнул.

Я вскочил на ноги.

Музыка всё ещё гремела — весёлая, глупая, громкая.

Мария просто стояла в дверном проёме и молча свои туфли.

Отец сделал несколько быстрых шагов.

— Рома! — закричала мама сквозь музыку и отскочила в сторону. 

Николай пошатнулся назад.

Отец резко схватил его за плечи. Николай ударил ему в живот — папа согнулся, выдохнул, но не отпустил: ухватил Николая за пояс и потащил на себя; они рухнули на ёлку.

Раздался звон.

Звёздочка стукнулась об паркет и разбилась на части.

По полу покатись разноцветные шарики.

Мать подхватила салатницу.

— Бей его папа! — закричал Димка и выбежал из комнаты.

Мария перехватила его за руку и потащила в коридор.

— Бей его! Бей! — извивался Димка.

Слёзы вновь потекли по щекам.

Во всей этой суматохе никто так и не догадался выключить музыку.

Они катались по полу, сцепившись, пока чей-то кулак не ушёл вверх и не обрушился на лицо. Николай сидел на отце — навалился коленом на грудь и бил не глядя.

Мать вцепилась ему в воротник и старалась тащить на себя. От рывков мишура на её шеи медленно сползала по телу, пока и вовсе не упала к ногам.

— Бей его! Бей, — вырывалось из кухни.

Я побежал к маме, но на полпути услышал похожий на выстрел хруст — ступню начало жечь, будто я наступил на что-то горячее.

— Стёпа! — надрывался отец. — Не смотри!

Я не закричал — просто сел на пол и принялся разглядывать собственную ногу: кровь медленно стекала по коже, бордовые капли падали на паркет.

Вокруг валялись пластиковые осколки.

Я поднял один из них и взглянул на своё лицо в кровавых разводах. Отражение больше не было выпуклым.

Мать отпустила воротник и обернулась.

— Стёпа?

Я увидел её заплаканное лицо — сначала растерянное, потом испуганное.

— Прошу! — молила она. — Прошу вас! Хватит! Стёпа поранился!

Николай остановил кулак, сполз с отца и застёгивая верхнюю пуговицу рубашки взглянул в мою сторону.

Отец лежал на спине, хрипел, прижимая ладонь к животу, и смотрел в потолок, где метались цветные блики.

Я не запомнил момента, когда перестал плакать: помню, что молча разглядывал кровавое отражение, и даже не заметил, как мать схватила меня на руку и почти бегом потащила в ванную.

— Бинты у меня в сумочке, — говорила Мария.

Мама кивнула, не оборачиваясь.

Музыка кончилась резко, будто кто-то выдернул шнур.


Август 2026